– А может, спросишь у него? – намекнула она.
Миссис Толливер неловко поежилась.
– Ой, нет… Он со мной такое не обсуждает. Не мое дело.
Я обменялась взглядом с миссис Фергусон. Та едва заметно покачала головой – лучше не настаивать.
Делать нечего… Я собрала остатки терпения и попыталась прикинуть, сколько бутылок джина я смогу себе позволить и какой от них будет прок.
В ту ночь я лежала неподвижно, вдыхая сырой спертый воздух с миазмами плесени и мочи. От Сэди Фергусон, лежащей рядом, исходил слабый запах застарелого пота, перебиваемый мощной струей джина. Я попыталась закрыть глаза, но каждый раз накатывали волны клаустрофобии: оштукатуренные стены придвигались все ближе и ближе… Я судорожно вцепилась в грубую ткань матраса, еле сдерживаясь, чтобы не броситься на запертую дверь. Так и вижу себя со стороны, молотящую кулаками, срывающую ногти в кровь о твердое дерево, и никто не слышит моих криков, никто не придет…
А что, такое вполне возможно. Вечером миссис Фергусон просветила меня на тему непопулярности шерифа Толливера. Если на него нападет и вытащит из дома разъяренная толпа – или, к примеру, он сам сбежит, – вряд ли они с женой вспомнят про заключенных.
Тогда найдут нас – и убьют в припадке ярости. Или не найдут, а возьмут и подожгут дом. Кладовая построена из кирпича, а вот прилегающая кухня – из бревен; несмотря на сырость, дом вспыхнет как факел, останется лишь одна чертова кирпичная стена…
Я старательно сделала глубокий вдох, невзирая на запахи, выдохнула и решительно закрыла глаза.
«Довольно для каждого дня своей заботы»[54] – любимое выражение Фрэнка и, в общем-то, вполне разумное.
Смотря каким выдался день, возразила я мысленно.
Правда?
Вопрос прозвучал настолько явственно, что я даже уловила – или вообразила? – сдержанную иронию, присущую Фрэнку.
Ну вот, пожалуйста, приходится вести философские споры с призраком! А я думала, хуже уже не будет…
Зато мое внимание сошло с заезженной колеи тревоги. Я почувствовала некое приглашение – или искушение? Желание поговорить с ним, спрятаться в разговор, пусть даже односторонний… и воображаемый.
Нет, я не стану тебя использовать. Нехорошо, что я вспоминаю о тебе лишь тогда, когда нужно отвлечься.
А просто так не вспоминаешь?
Вопрос всплыл в темноте закрытых век. Я словно воочию видела его лицо, поднятую бровь, легкую улыбку. Странно: я так давно не думала о нем, что уже должна была забыть, как он выглядит, – однако не забыла.
Наверное, это и есть ответ на твой вопрос. Спокойной ночи, Фрэнк.
Я повернулась на бок, лицом к двери, вновь закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на процессах, происходящих в теле, – это частенько помогало, приносило утешение. Прислушиваться к журчанию крови в сосудах, к глубинному бурлению органов, мирно функционирующих без малейшего управления с моей стороны – все равно что сидеть в саду и слушать жужжание пчел в ульях…
Так, стоп! Сердце подпрыгнуло от воспоминаний, словно от укуса пчелы…
Я сосредоточилась на своем сердце: физический орган, толстые мягкие полости, тонкие клапаны… И болезненные пустоты.
Джейми… Зияющая дыра, холодная и гулкая, словно трещина в леднике.
Бри. Джемми. Роджер. И Мальва – крошечная, незаживающая язва…
Прежде мне удавалось игнорировать шуршание и тяжкие вздохи соседки, а вот руку, скользнувшую вдоль шеи к моей груди, не заметить было трудно. Я медленно выдохнула. Совершенно без всяких усилий моя грудь легла в ее ладонь, сложенную горстью; большой палец нежно провел по спине вдоль позвоночника.
Потребность в утешении, жажда поддержки… Я и сама не раз принимала и отдавала ее, часть хрупкой паутины человечества, постоянно рвущуюся и обновляющуюся. Однако в прикосновениях Сэди Фергусон содержалось нечто большее, чем желание тепла в темную ночь.
Я подняла ее руку, осторожно сжала пальцы и решительно отвела от себя, положив на ее собственную грудь.
– Нет… – тихо сказала я.
Она помедлила, придвинулась теплыми бедрами, повторяя изгибы моего тела, предлагая убежище.
– Никто не узнает, – прошептала она, все еще надеясь. – Я помогу тебе забыть… ненадолго…
Ее рука нежно, приглашающе погладила меня по бедру.
Если бы она действительно смогла, я бы, может, и поддалась… Нет, это не мой путь.
– Нет, – сказала я тверже и отодвинулась, насколько позволяла кровать – дюйма на полтора. – Извини.
Какое-то время она молчала, затем тяжело вздохнула.
– Ну ладно… Может, потом…
– Нет!
Шум на кухне стих, и в доме воцарилась тишина – не та, что бывает в горах, колыбели ветвей, шепчущих ветров и бездонной глубины звездного неба… Нет, то была тишина города, потревоженная дымом, туманным отсветом очага и свечи; наполненная дремотными мыслями, освобожденными в темноте от здравого смысла.
– Можно я тебя обниму? – спросила она с тоской в голосе, касаясь моей щеки. – Больше ничего!
– Нет, – повторила я, но все же взяла ее за руку, и мы уснули, целомудренно и крепко, держась друг за друга.
