Он поднял глаза, вознося небу благодарности и молитвы, но вдруг остановился, сморщив нос. Он посмотрел вниз, его лицо исказилось в гримасе отвращения, и он брезгливо начал тереть штаны, испачканные испражнениями убитой росомахи. Компания вокруг костра взорвалась смехом.
По кругу передавали небольшое ведро хвойного пива. Идущий Лось улыбнулся, его лицо лоснилось от пота, и принял напиток. Его короткое плотное горло быстро задвигалось, поглощая пиво так, будто это была вода. Наконец он опустил ведро и посмотрел вокруг с мечтательным удовлетворением.
– Теперь ты, Брат Волка. Расскажи нам историю! – Он бросил наполовину пустое ведро через костер, Йен поймал его, слегка расплескав над запястьем. Он втянул жидкость из рукава, засмеялся и покачал головой. Он сделал быстрый глоток пива и передал ведро Спящему Со Змеями, который сидел рядом.
Едящий Черепах, который сидел с другой стороны, ткнул его между ребер, уговаривая рассказать что-нибудь, но он снова покачал головой и передернул плечами, кивая в сторону Змея.
Змей с готовностью поставил ведро перед собой и наклонился вперед, так что блики костра заплясали на его лице, когда он начал говорить. Он был не таким хорошим актером, как Идущий Лось, но он был старше – около тридцати – и много путешествовал в юности. Ему случилось пожить с племенами ассинибойн и каюга, и он услышал от них множество историй, которые пересказывал с большим мастерством, хоть и с меньшим количеством пота.
– А ты потом что-нибудь расскажешь? – прошептал Черепаха Йену на ухо. – Я хотел бы послушать истории о великом море и женщине с зелеными глазами.
Йен неохотно кивнул. Он был очень пьян в первый раз, иначе он ни за что не стал бы говорить о Гейлис Абернати. Все случилось, потому что они пили выменянный ром, и головокружение, вызванное им, напоминало ощущения от того напитка, которым она поила его, хотя вкус был другой. Из-за того головокружения в глазах все плыло, свет свечей размазывался и тек, словно вода, огонь лизал камни очага и поглощал их, мерцая по всей ее изысканно обставленной комнате, пламя вспыхивало во всех круглых поверхностях из серебра и стекла, в драгоценных камнях, в полированном дереве и ярче всего – в ее зеленых глазах.
Он посмотрел вокруг – здесь не было никаких блестящих поверхностей. Глиняные горшки, дрова, гладкие ножки кроватей, шлифовальные камни и плетеные корзины; даже ткань и мех на их одежде были мягких приглушенных тонов, неярких даже на свету. Только ощущение этого легкого наркотического опьянения могло напомнить о ней.
Он редко думал о Госпоже – так ее называли рабы и другие мальчики; иного имени ей было не нужно, потому что никто не мог вообразить женщину, равную ей. Он не дорожил воспоминаниями о ней, но дядя Джейми сказал не прятаться от них, и Йен решил, что это полезный совет.
Он напряженно стал вглядываться в огонь, только вполуха слушая историю Змея о том, как Гусь перехитрил Злого, чтобы принести табак Народу и спасти Старика. Видел ли он в огне ее, ведьму Гейлис?
Он думал иначе. Когда он видел женщину в огне, он ощущал внутреннее тепло, которое опускалось от его разгоряченного лица к груди, а затем сворачивалось жарким сгустком где-то внизу живота. У нее не было лица; он видел только ее очертания, изгиб спины, взмах летящих, гладких волос, приближающихся к нему и в мгновение ока исчезающих; он слышал ее смех, мягкий и воздушный, доносящийся издалека, – и это не был смех Гейлис Абернати.
И все же слова Змея заставили Йена думать о ней, и теперь он видел ее там. Он вздохнул и стал размышлять, какую историю мог бы рассказать, когда очередь дойдет до него. Может, стоит рассказать о близнецах миссис Абернати – двух огромных неграх, которые исполняли любой ее приказ. Однажды он наблюдал, как они убили крокодила и притащили его от самой реки, чтобы положить к ее ногам.
На самом деле, он не возражал. После той первой пьяной истории он обнаружил, что разговор о ней в таком контексте заставляет его думать о ней в похожей манере – будто бы она была только занятной историей, а не реальностью. Быть может, она случилась наяву, как, быть может, Гусь принес табак Старику, но, казалось, все это не имеет отношения к Йену. Ко всему прочему у него не было шрамов, как у Идущего Лося, которые могли бы напомнить ему или его слушателям, что он говорит правду.
По правде говоря, истории и выпивка ему уже наскучили. На самом деле, он хотел сбежать в прохладную темноту и меха своей постели, скинуть одежду и обернуть своим горячим обнаженным телом тело жены. Ее имя значило Та Что Работает Руками, но, когда они оставались наедине в постели, он звал ее Эмили.
У них оставалось все меньше времени – через две луны она уйдет в женский дом и он не сможет ее видеть. Еще одна луна, прежде чем родится ребенок, и другая после – для очищения… Одной мысли о двух месяцах сна без нее рядом, в холоде и одиночестве, было достаточно, чтобы он потянулся за пивом, переходящим по кругу, и сделал большой глоток.
