– Стычки между кем и кем? – спросил Йен, глядя на нее с подозрением.
Мгновение она тупо смотрела на него, ее наполовину проснувшийся мозг медленно обрабатывал значение его слов.
– О! – выдохнула она, наконец разгадав смысл его вопроса. – Не стычки, а спички. Штуки, которые я делаю, чтобы разводить огонь. Фосфор горит сам по себе. Я покажу тебе, когда мы вернемся домой. – Она зевнула и неопределенно махнула на набольшую кучку для розжига посреди костровища.
Йен издал снисходительный шотландский звук и взял в руки кремень и огниво.
– Я этим займусь, а ты разберись с каштанами, ладно?
– Хорошо. Вот, надень свою рубаху. – Ее собственная одежда высохла за ночь, и хотя она скучала по уюту кожаной рубахи Йена, поношенная шерсть ее потрепанной охотничьей кофты была теплой и мягкой на коже. Стоял ясный день, но ранним утром было прохладно. Йен скинул одеяло, разводя костер, и его плечи покрылись гусиной кожей.
Он покачал головой в ответ, давая понять, что наденет рубаху позже. В данный момент… он сосредоточенно высунул кончик языка и ударил кремнем об огниво, потом язык исчез, когда он забормотал что-то себе под нос.
– Что ты сказал? – Она замерла с наполовину очищенным каштаном в руках.
– О, ничего такого, это просто… – Он ударил еще раз и высек искру, которая замерцала на обгоревшей ткани, как маленькая звезда. Он торопливо поднес к ней пучок сухой травы, потом еще один и, когда поднялась первая струйка дыма, добавил кору, еще травы, кучку щепок и, наконец, крестом уложил пару еловых веток.
– Ничего такого, просто заговор для огня, – договорил он, широко улыбнувшись ей из-за новорожденного пламени, которое разгоралось под его руками.
Она коротко поаплодировала и продолжила разрезать кожицу каштана – крест-накрест, чтобы он не взорвался в огне.
– Этот я не слышала, – сказала она. – Скажи мне слова.
– О. – Его трудно было заставить покраснеть, но тут кожа у него на шее немного потемнела. – Это не… Не гэльский заговор. Это кайенкехака.
Ее брови подпрыгнули вверх: Брианну удивило не только то, что он сказал, но и как легко он произнес это индейское слово.
– Ты когда-нибудь думаешь на могавке, Йен? – спросила она с любопытством.
Он бросил на нее взгляд, полный удивления и… похоже, испуга.
– Нет, – ответил он коротко и поднялся на ноги. – Я пойду принесу дров.
– У меня есть немного, – сказала она, в упор глядя на него. Она потянулась за спину и сунула в занимающийся огонь опавшую сосновую ветку. Сухие иголки взорвались искрами и исчезли, но отсохшая кора начала гореть и чернеть по краям.
– Что такое? – спросила она. – Что такого я сказала про мысли на могавке?
Он крепко сжал губы, не желая отвечать.
– Ты попросил меня пойти с тобой, – сказала она не резко, но твердо.
– Да, попросил. – Он сделал глубокий вдох и опустил глаза на ямс, который он закапывал в горячие угли.
Она неторопливо обрабатывала каштаны, глядя на него и дожидаясь, пока он примет решение. За его спиной раздавалось громкое чавканье, из-за куста Ролло вылетали клочки серо-голубых перьев.
– Тебе что-нибудь снилось прошлой ночью, Брианна? – спросил он внезапно, не отрывая глаз от ямса.
Она была бы рада, если бы он принес что-нибудь вроде кофе к завтраку, но все же к этому моменту она была уже вполне бодра, чтобы связно думать и говорить.
– Да, – ответила она. – Мне постоянно снятся сны.
– Ай, я знаю. Роджер Мак рассказывал мне, что иногда ты их записываешь.
– Вот как? – Это была новость, бодрящая похлеще чашки кофе. Она никогда не прятала свой сонник от Роджера, но они никогда это не обсуждали. Много он прочел?
– Он ничего мне не рассказывал о твоих снах, – заверил ее Йен, уловив интонацию. – Только что ты их иногда записываешь. И я подумал, что они могут быть важными.
– Только для меня, – сказала она осторожно. – К чему ты это?
– Видишь ли, кайенкехака придают большое значение снам – даже больше, чем горцы. – Он посмотрел на нее с легкой улыбкой, потом снова опустил глаза к углям, в которые зарыл ямс. – Ну так что тебе снилось прошлой ночью?
– Птицы, – сказала она, припоминая. – Много птиц.
Логично, подумала она. Лес вокруг был полон птичьего щебета задолго до рассвета – конечно, это попало в ее сон.
– Ай? – заинтересованно произнес Йен. – Значит, птицы были живые?
– Да, – озадаченно ответила она. – Почему?
Он кивнул и взял в руки каштан, чтобы помочь ей.
– Видеть сны о живых птицах это хорошо, особенно если они поют. Видеть мертвых птиц – дурной знак.
– Они точно были живые и пели, – заверила она его, посмотрев на ветвь над ним, куда присела маленькая птичка с желтой грудью и черными крыльями, наблюдая с интересом за приготовлением их завтрака.
– Они с тобой говорили?
Она озадаченно посмотрела на него, но он явно говорил серьезно. К тому же, подумала она, почему бы птице и не заговорить с тобой во сне. Она покачала головой.
