— Идеологи выдумали государственный план, который превратили в фетиш. Он стал главным делом партийного аппарата. Я вам расскажу случай, который переполнил чашу моего терпения. Бригада Федякина заканчивала испытания скважины. Нефти там не было. Но мы должны были завершить работу так, как это положено по существующим правилам. На это требовалось пять дней. А рядом была готовая буровая. Переведи туда бригаду, и она начнет гнать метры проходки, которые и составляют план. И можете себе представить, Казаркин собрал бюро и заставил нас бросить эту скважину и начать бурить новую, потому что таким образом мы могли помочь области выполнить квартальное задание по проходке. Ну, какой план может быть у геологов? Мы должны открывать месторождения, а не гнаться за метрами. Кстати, вы будете бурить в этом году скважину на Кедровой?
— Как сказать?..
И Остудин поведал Барсову обо всех своих бедах. Рассказал и о том, что даже обещанные автокран и бульдозер не дают, закончив тоскливым вопросом:
— Николай Александрович, когда же все это кончится?
— Не знаю, голубчик, — ответил Барсов. Помолчал, задумавшись, и сказал совсем неожиданное: — А знаете что? Давайте попробуем использовать одно мое знакомство. Да, да, знакомство. Ведь не для себя же стараемся — для государства. Вот и обратимся к государственному человеку. Вы слышали такую фамилию — Нестеров, Харитон Максимович?
Остудин слышал только об одном Нестерове — заместителе союзного министра геологии.
— С этим замминистра я в свое время съел не один пуд соли, — сказал Барсов. — Я прямо сейчас ему позвоню. Он сидит на работе до глубокой ночи. Если согласится вас принять, вы ему все и расскажете. Я к нему никогда не обращался, потому что мы с ним вроде приятели. Использовать дружеские связи в личных целях я не мог. Совестно было. А вас это ни к чему не обязывает.
Барсов поднял телефонную трубку, набрал номер. Несколько мгновений прислушивался, молчаливо глядя на Остудина, потом положил трубку на место. У Нестерова был занят телефон. Но Николай Александрович все-таки дозвонился. После нескольких вступительных, ни к чему не обязывающих слов о семье, о здоровье рассказал о бедах Таежного. Договорились, что Остудин придет к Харитону Максимовичу завтра в одиннадцать тридцать.
К Москве у Остудина всегда было двойственное отношение. Первый раз он побывал в ней, когда ему было шесть лет. Привез его дядя Шура, брат отца. Дядя Шура вернулся с войны без орденов, а медалей было много: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией». Но самой важной из них считал медаль «За отвагу» — беленький кружочек с красными буквами.
— Мне ее дали во время боев под Москвой, — сказал он Роману. — Страшные были дни, а столицу мы отстояли.
Дядя, конечно, говорил не совсем так. Это уже потом, будучи взрослым, Роман воспроизвел для себя его тогдашние слова.
После войны дядя прожил недолго, свели в могилу фронтовые раны. И Роман всерьез считал, что дядя прожил послевоенные годы только потому, что часто повторял:
— Не могу помереть, не посмотрев на послевоенную Москву, побывать там, где воевал, где друзей оставил.
Он собирался в Москву целый год, а когда поехал, взял с собой племянника. Особенно Роману запомнились два события. Первое — когда шли по Красной площади, он засмотрелся на кремлевскую башню со звездой, запнулся о брусчатку и больно разбил коленку. Сел на камни, заплакал и сказал:
— Больше никуда не пойду.
Но дядя уговорил его:
— Вставай, Ромка, не придуривайся. Очередь в Мавзолей прозеваем.
— А чего там, в Мавзолее?
— Там Ленин лежит. У него вся страна перебывала.
Встали в очередь. Когда подошли к дверям Мавзолея, Ромка, весь сжавшись, прижался к дядиной ноге и настороженно затих. Спустились по ступенькам в холодную, освещенную электричеством комнату, прошли мимо стеклянного саркофага, в котором лежал мертвый человек с застывшим желтым лицом и провалившимися, закрытыми глазами со слипшимися ресницами, вышли наружу. Дядя, сам подавленный увиденным, погладил племянника по спине и, чуть отстранив от себя, спросил:
— Ты чего испугался? А говорил: «На спор ночью на кладбище пойду».
Слова о кладбище Ромка пропустил мимо ушей и задал вопрос, который не давал ему покоя:
— А почему у дверей дяденьки с ружьями стоят? Боятся, что Ленин оживет и сбежит?
— Дурачок ты, Ромка. Покойники не сбегают.
Ромка с дядей, конечно, не согласился, потому что Дуська, которая уже училась в третьем классе, читала ему книжки, где мертвецов оживляли очень даже просто: польют сначала мертвой водой, потом живой — и все в порядке. Не было бы так, не поставили бы у входа солдат с ружьями…
После этого он бывал в столице не раз, но Москвой так и не заразился. Скорее всего, из-за своей профессии, которая не терпит суеты. Геолог наблюдателен, когда он в одиночестве. Мельтешение его раздражает, оно рассеивает внимание.
