Остудин никогда не бывал на заседаниях бюро райкома партии и считал, что там все отлажено, как в часовом механизме. Сам он неукоснительно соблюдал правило делового человека: точность — вежливость королей. Если назначил кому-то встречу на два, значит, она должна состояться в два — не раньше, не позже. То же самое требовал и от подчиненных. Обязательность воспитывает дисциплину, без которой невозможно ни одно серьезное дело. Оказывается, в райкоме демократичнее. Люди приехали на машинах, прилетели на вертолетах. С точностью до минуты здесь не угадаешь при самом большом желании. И потому их не заставляли томиться в приемной. Это о чем-то говорит.
Секретарша вышла из кабинета почти мгновенно. Не прикрыв за собой дверь, сказала:
— Заходите, вас ждут.
Краснов отступил в сторону, пропуская вперед Остудина. Тот шагнул через порог и увидел обернувшиеся к нему лица, которые на первый взгляд показались одинаковыми. Люди сидели по обе стороны длинного и оттого выглядевшего узким стола, упирающегося торцом в стол первого секретаря. Сделав шаг, Остудин остановился, разглядывая Казаркина. Взгляд запечатлел всю картину сразу.
На столе Казаркина стояло два телефона — белый и зеленый. «Один, скорее всего, прямой, на область», — почему-то подумал Остудин. Рядом с телефонами из черного пластмассового стаканчика торчал букет разноцветных карандашей. Судя по тому, как они были отточены, карандашами Казаркин пользовался редко. Сбоку стаканчика — стопка писчей бумаги и перекидной календарь с частыми чернильными пометками. Все деловое, все осмысленное. Казаркин возвышался над всем этим канцелярским антуражем, как управитель.
Из общений с мужами, людьми и людишками Остудин уже давно заметил, что стол — это, по сути дела, слепок своего хозяина. Если его владелец заполошный, то и на столе черт ногу сломит. Ну а коли человек твердо стоит на земле и не подвержен сомнительным шатаниям, то и стол его похож на цитадель. Именно таким он был у Казаркина.
Сам первый секретарь в строгом темно-сером костюме, белоснежной сорочке, схваченной у воротника голубым галстуком, выглядел импозантно. Широкоплечий то ли по своей конституции, то ли по портновскому замыслу, он гляделся за столом, как единственно возможный из всех присутствующих его хозяин. Глаза Казаркина серо-зеленого оттенка не смотрели, а взирали на окружающих с холодной бесстрастностью. Но не взгляд был примечателен, не тяжелые хрящеватые оттопыренные уши. У Казаркина был необычный рот. Такого рта Остудину прежде видеть не доводилось. Когда Николай Афанасьевич молчал, создавалось впечатление, что он безгубый. Есть серые, гладко зачесанные назад волосы, есть реденькие, немного изогнутые брови, хрящеватый, как и уши, нос тоже есть. А вот вместо губ — тонко прочерченная полоска, похожая на сделанную по линейке бритвенную прорезь. «Казаркин, наверное, человек волевой и очень неуступчивый, — подумал Остудин. — Тонкогубые люди обычно злы и своенравны. Насколько же должны быть обострены эти качества у человека, лишенного губ вообще». Ничего больше о Казаркине Остудин подумать не успел, потому что тот, остановившись на нем взглядом, сказал:
— Что ж, товарищи, присаживайтесь. Мы тут посоветовались и решили, что тебе, Роман Иванович, полезно прямо с колес окунуться в наши дела. Да ты садись, садись... — он показал на свободный стул недалеко от себя. — И ты, Юрий Павлович, устраивайся.
Приход Остудина и Краснова прервал на полуслове доклад невысокого человека с большими пролысинами. Одет он был в серый мешковатый ширпотребовский костюм, который придавал ему домашний, несобранный вид. «Фокин, председатель райпотребсоюза», — шепнул на ухо Остудину сосед.
Монотонный, спокойно-бесстрастный тон докладчика никак не вязался с той тревожной обстановкой, которую рисовал Фокин. Торговле недостает всего: сахара, круп, овощных консервов, телогреек, валенок. Едва что появляется на прилавках, сразу вырастают очереди. Фокин долго говорил о положении, которое для себя Остудин оценил как катастрофическое, и кончил безнадежно:
— Если райком не поможет, мне нечем будет выдавать зарплату продавцам.
— И не только продавцам, — вставил кто-то.
— О людях надо думать, — вмешался Казаркин. — До чего дожили — валенки в дефиците. Фонды, видишь ли, не отовариваются. Ну, хорошо, фонды фондами, а сам-то ты что думаешь?
— А что мы можем? — развел руки Фокин и обвел взглядом членов бюро, словно искал у них сочувствия.
— Кстати, насчет денег. Почему до сих пор не отремонтировал коптильный цех? — спросил Казаркин.
— Так ведь не было же указания, — Фокин попытался остановить свой бегающий взгляд на глазах секретаря. Тот слегка наклонил голову и холодно усмехнулся:
— Может, тебе строительную бригаду организовать?
