— Ну, знаешь, — в сердцах махнул рукой Казаркин. — Без бумажки можно такое наговорить!
— Я должен говорить о трудах Леонида Ильича Брежнева. Я правильно понимаю свою задачу? — спросил Остудин.
— Ты не только должен говорить о книгах Леонида Ильича, ты должен задать тон всей конференции. А что у тебя в руках?
Остудин, не предполагавший, что дело может принять такой оборот, ответил излишне резко неожиданно даже для себя:
— Нас, Николай Афанасьевич, еще в школе учили не пользоваться подсказками. Я понимаю, что бурильщики, работники детсада, другие выступающие нуждаются в партийной подсказке. Но не представляю, как можно рассказать о трудах выдающегося человека по бумажке.
После этих слов комната наполнилась тревожным молчанием. В таком тоне никто из присутствующих говорить с Казаркиным не решился бы. А с другой стороны, что может ответить Казаркин на приведенные доводы? Действительно, если говорить о выдающихся трудах выдающегося человека, обязательно ли прибегать к бумажке? Если Казаркин будет настаивать на своем, этим он подчеркнет лишь свое неуважение к трудам вождя. Да и неуважение к человеку, который хочет без бумажки, но от души выразить свое отношение к Брежневу.
Казаркин понял неловкость положения прежде других. Он и не предполагал, что ему могут возразить, но выход нашел тут же. Он был опытным политиком и на неожиданный выпад мог ответить в том же ключе:
— Я забочусь не о твоем выступлении как таковом. Как же мы будем с газетой? Татьяна Владимировна, что ты нам посоветуешь? — обернулся он к Татьяне.
Татьяна, оценившая и ход Остудина, и ответ Казаркина, подняла над плечом диктофон «Филипс»:
— Роман Иванович, эта штука вас не смутит? Вы сможете говорить на пленку?
Остудин ответил, скрывая удовлетворенный смешок:
— Что может смутить человека, если он говорит от души?
— А все-таки давайте пойдем в зал и для страховки прорепетируем.
Казаркин согласно кивнул.
В пустом зале было прохладно и неуютно. На сцене стоял длинный стол, накрытый красной скатертью. Справа от него — неказистая, собранная из наскоро покрашенных и уже выцветших досок трибуна. Татьяна подтолкнула к ней Остудина и стала пристраивать диктофон. При этом она несколько раз коснулась рукой Остудина, и ему показалось, что прикосновения эти были не совсем случайные. Он попытался поймать взгляд Татьяны, но ему это не удалось. Опытный в любовных делах мужчина нашел бы способ подтвердить или опровергнуть свою догадку, но Остудин в любовных делах совсем не поднаторел и потому ничего не предпринял для выяснения истины.
Молчание затянулось, и из этого тоже можно было сделать какой-то вывод. Татьяна этот вывод сделала, ибо знала, что касалась мужчины преднамеренно. С того момента, когда Остудин практически поднял на смех заносчивого секретаря, у нее возникло желание сказать ему, что так и следует действовать, за чванство при всяком удобном случае надо хлестать по мордасам. Но хлестать так, чтобы внешне не к чему было придраться. Татьяна была неравнодушна к умным, тонким, честным людям. И вовсе не стремилась из этого извлекать какую-то выгоду, она лишь хотела оказать внимание тому, кто производил на нее впечатление.
Последнее время у Татьяны с Андреем частенько возникали семейные разногласия, порой доходившие до серьезных споров. В эти моменты она казалась себе одинокой и несчастной. И она искала обыкновенного человеческого внимания. Но Остудин не знал ее настроения и никак на него не откликнулся.
В фойе прозвенел звонок. Долгий веселый его призыв напомнил людям о деле, и они потянулись в зал. Очень скоро раздался второй звонок, позвавший на сцену президиум — районных гостей и местное руководство. Приехавшие заняли привычные места: на председательском — Казаркин, по правую руку — второй секретарь райкома, по левую — Остудин.
Школьники уселись на первых рядах поближе к сцене, взрослые разместились в глубине зала. Шестеро, которым предстояло выступать, расположились отдельной группкой, справа от центрального прохода.
Подождав, когда утихнет шум в зале, Казаркин поднялся и предложил избрать почетный президиум в составе Политбюро ЦК КПСС во главе с товарищем Леонидом Ильичом Брежневым. Еще не договорив, громко захлопал. Зал подхватил аплодисменты. Все старались перехлопать друг друга, но лучше всего это удавалось Казаркину. Слушая хлопки, он оттаивал сердцем. Он уже готов был простить Остудину его проступок — отсутствие письменного доклада на сегодняшней конференции. Люди, которые так неистово аплодируют, не могут сказать что-то от себя, даже если бы они этого и хотели. Они понимают, что ничего подобного зал им не только не простит, но и не позволит.
