Неизвестно, как долго продолжались бы аплодисменты, если бы не маленькая девочка с голубыми бантами, сидевшая с матерью в первом ряду. Устав хлопать в ладоши, она посмотрела на мать и заплакала. Сначала по ее личику покатились безмолвные слезы и задергались губы, потом она зарыдала и стала размазывать слезы кулачками по щекам. Трудно сказать, что послужило тому причиной: излишнее перевозбуждение или усталость. Скорее, и то, и другое. Мать перестала хлопать, села в кресло и, посадив девочку на колени, стала уговаривать ее успокоиться. Весь первый ряд тут же перестал аплодировать и тоже сел. Вслед за ними стали усаживаться люди на других рядах. Казаркин снова выждал паузу и торжественно произнес:
— Слово для доклада предоставляется начальнику Таежной нефтеразведочной экспедиции Роману Ивановичу Остудину.
Когда Остудин поднялся со своего места в президиуме и двинулся к трибуне, кто-то из расшалившихся ребятишек захлопал в ладоши, несколько человек присоединились к нему, но Казаркин поднял руки вверх, и хлопки тотчас прекратились. Остудин покосился на диктофон, поправил его и нажал кнопку, которую Татьяна показала ему на «тренировке». Во время репетиции Остудин отчетливо слышал шорох, который возникал после нажатия кнопки. Сейчас Роману Ивановичу показалось, что никаких звуков аппарат не издает. Он покосился на Татьяну, стоявшую за кулисами, и указал глазами на диктофон. Та, следившая за всеми движениями Остудина с тех пор, как он поднялся на трибуну, ободряюще кивнула головой и подняла вверх большой палец. Остудин понял, что не уловил шума кассеты из-за волнения. Прислушался. Диктофон работал. Роман Иванович тут же успокоился. Начал свою речь теми словами, которые приготовил загодя:
— Мне хочется сказать, что нам сегодня предстоит обсудить необычную книгу, книгу воспоминаний, которую написал руководитель нашей партии и государства. Книга интересна тем, что она как бы передает из рук в руки личный опыт мудрого человека, позволяет нам увидеть действия вождя в той или иной обстановке — в военной, в период восстановления разрушенного войной хозяйства и, наконец, тогда, когда народ в едином порыве начал борьбу за большой хлеб...
Казаркин настороженно слушал Остудина. Жизнь политика любого ранга заметно отличается от жизни обыкновенных людей. Ее можно сравнить, пожалуй, с беспокойным существованием работников разведки, охранной службы, службы пограничников. Политики не знают полного покоя, они живут в атмосфере постоянной подозрительности, обостренного чувства самосохранения. Нигде, пожалуй, человеку не приходится сталкиваться с такой нездоровой обстановкой существования. Больше всего политик опасается допустить просчет и не заметить ошибки соперника. И то и другое почти всегда — крушение карьеры.
Казаркин привык: все выступающие на конференциях, собраниях, митингах общаются с залом по заранее подготовленному тексту, который на десять раз выверен партийным руководством. Поэтому он был спокоен за всех ораторов. А вот Остудин... Казаркин мало его знал как руководителя и совсем не знал как оратора. И теперь, напряженно слушая его, постепенно успокаивался. Кажется, язык у нового начальника экспедиции подвешен удачно, и общаться с народом Роман Иванович умеет. Школьники, занявшие передние ряды, в начале речи любого выступающего обычно шушукаются, подталкивают друг друга локтями, шепотом переругиваются, сейчас сидели молча. Замерли, как первоклашки перед фотоаппаратом, которые ждут, когда из объектива вылетит птичка.
Остудин удачно использовал место из «Малой земли», где Брежнев рассказывает о высадке десанта.
— Я хочу напомнить вам, — сказал Остудин, — то место из «Малой земли», где Леонид Ильич наблюдает лица людей перед боем. Он вспоминает, что ни на одном из них не видел страха. И это естественно, потому что советские люди вели себя так, как должен вести при угрозе Отечеству каждый из нас.
Казаркин перестал нервничать и дальше слушал Остудина с внутренним удовлетворением. Между делом подумал: «Нам бы в райком такого лектора». Когда Остудин сошел с трибуны и проходил мимо Казаркина, он ухватил его за руку и с чувством пожал.
За следующие выступления первый секретарь не беспокоился. Он приложил к ним свое идеологическое перо. Больше того, неожиданную радость ему доставило выступление учительницы. Она не только добросовестно прочитала свой текст, но и добавила от себя душевные слова:
— Я бы хотела закончить свое выступление, перефразировав строки великого поэта: «Не знаешь, сделать бы жизнь с кого, делай ее с товарища Брежнева».
Здесь школьники, хлопая своей учительнице, кричали «Ура!» Казаркин с умилением смотрел на них и не мог сдержать радостной улыбки.
Список выступающих закончился. Но ритуал требовалось соблюдать. Казаркин встал и спросил для порядка:
— Есть еще желающие выступить? — и, будучи уверенным, что желающих нет, начал было: — На этом разрешите конференцию...
Но в это время с задних рядов внезапно донеслось:
— Я хочу сказать.
