Соломончик посмотрел на него пристально, как показалось Остудину, даже с сочувствием.
— Рыба, Роман Иванович, самая хорошая. Та, что мы готовим в столовой в рыбные дни. Против такого меню у нас еще никто не протестовал. Рыба будет и в магазине. Несколько дней выкрутимся, а я позабочусь о мясе. Можно договориться насчет оленины, в крайнем случае запасемся тушенкой.
У Остудина немного отлегло от сердца. Что там ни говори, а свое дело Соломончик знает. Тем не менее, для порядка засомневался:
— Вы говорите: хорошая рыба? Это значит сырок, муксун. Если узнают в области, с нас три шкуры спустят.
— Кто, позвольте спросить, спустит? — искренне удивился Соломончик.
— Тот же рыбинспектор... Как его фамилия? Се.. Се.. фу черт, забыл.
— Сердюков, — подсказал сидевший рядом с Остудиным Кузьмин.
— Вот-вот, Сердюков. Он как-то заходил ко мне. Мужик серьезный.
— Очень серьезный, — с откровенной усмешкой подтвердил Соломончик. — Только он, извините, совсем не рыбинспектор. Он уже давно у нас рупьинспектор. Я же вам говорил, что со всеми надо жить дружно и со всеми надо уметь договариваться.
— Вам что, этот Сердюков лицензию выдал? — спросил Остудин.
— Лицензию не выдавал. За него лицензию нам выдала его контора.
— Если у нас есть лицензия, тогда о чем разговор? — не понял Остудин.
— Как вам сказать? Лицензии у нас нет, зато есть бензин. Сердюкову областная рыбинспекция отпускает на год две бочки бензина. А браконьеры от Таежного на двести километров вверх и вниз по Оби разместились. Не считая проток.
— Всего две бочки? — удивился Остудин.
— Именно, — подтвердил Соломончик. — Ровно на месяц. Кроме того... Вот вы улыбаетесь... Сергей Васильевич Сердюков числится у нас бригадиром рыболовецкой бригады. В общем, деньги получает. Не он, конечно, жена. Она — поварихой в бригаде.
— Но если все обстоит так... — Остудин пожал плечами и посмотрел на своего начальника ОРСа с искренним недоумением. — Зачем вы пришли ко мне по этому вопросу?
Соломончик примирительно улыбнулся и сказал:
— На то я существую, чтобы начальник экспедиции был в курсе всех дел. Вдруг кому-то верхнему... очень верхнему… — Соломончик поднял глаза к потолку и указал на него пальцем, — доброхоты сообщат, что в Таежном со снабжением плохо. Что там, того гляди, заварится каша. Этот верхний позвонит сюда и станет с вами разговаривать так, как вы сейчас разговариваете со мной. А вы ему ответите, что в курсе дела и насчет каши брехня. Что меры приняты.
Этот довод в который раз заставил Остудина подумать, что Соломончик есть Соломончик. И на улыбку Ефима Семеновича ответил улыбкой не просто облегченной, а вроде даже утепленной:
— У вас ко мне еще что-нибудь?
— Больше ничего, — сказал Соломончик и распрощался.
Когда за ним закрылась дверь, Остудин обратился к Кузьмину:
— Вот ведь хмырь. Сумел лишний раз напомнить о своей изворотливости. Теперь я понимаю, почему насчет вертолета ты посоветовал мне обратиться именно к Соломончику.
Какое-то время Кузьмин и Остудин поговорили о Соломончике, вообще о людях изворотливых. И сошлись на одном: пусти Ефима Семеновича в свободное экономическое плавание где-нибудь за тридевять земель, он себе капитальчик быстро сколотит. Но сошлись и на другом. Именно такие, как Соломончик, разлагают людей. Ни закона, ни морали для них не существует. Они созданы для того, чтобы обходить закон, подкупать и развращать всех, с кем их сводит жизнь.
— Но, как ни странно, без Соломончика нам не обойтись, — сказал Кузьмин, заметив, что Остудин задумался. — Его не зря называют Шахтер, у него всемирные связи.
— У них у всех всемирные связи, — ответил Остудин.
Остудина, которому трудно было смириться с тем, что он не получит обещанной техники, подмывало рассказать об этом Кузьмину. Пусть люди знают истинное положение дел. Но он сразу представил, как изменится настроение тех, кто поверил в него. Экспедицию захлестнет чувство безнадежности, как это уже было во времена, приведшие к смене руководства. И тогда Остудина ждет судьба Барсова. Поэтому пока надо молчать. Ведь нефть стране нужна! И люди, стоящие у руля государства, не враги себе в конце-то концов. Они должны понимать, что сук, на котором сидят, рубить слишком опасно. Поэтому он ничего не сказал Кузьмину, и тот ушел, считая, что самым важным сейчас является тепло в школе.
Для Кузьмина точка высшего напряжения определилась. А вот остудинские треволнения не кончились. Едва ушел Кузьмин, как позвонил Галайба, сообщил, что поезд, который должен был доставить на Кедровую оставшиеся трубы, запасные части к электростанции и еще разную мелочь, сегодня, а скорее всего и завтра, отправиться не сможет: у трактора застучали вкладыши. Остудин, который уже перекипел, хотел было напомнить Галайбе, что на дворе апрель, но во время остыл. О том, что скоро через Обь переправляться будет нельзя, Галайба отлично знает. Не знает трактор. Спросил только:
— Ты мне сообщаешь это для сведения? Если надеешься на помощь, я помочь ничем не могу.
