Тяжелая дверная решетка повторяла узоры фронтонов. Миновав дверь, Наль очутился в высоком сумрачном прохладном холле, ведущем в тронный зал. Войдя под теряющиеся в вышине гулкие крестовые своды, он невольно испытал трепет. Еще совсем ребенком однажды посетил он это место, потрясенный его грандиозностью перед крошечным существом, но едва ли величие и великолепие умалилось для повзрослевшего эльфа с тех пор. Вдоль стен ярусами поднимались галереи верхних этажей. Поддерживающие их колонны из разноцветного мрамора, порфира, или облицованные изменчивым, переливающимся от золотистого и бледно-зеленого до глубокого лазурного и иссиня-черного павлиньем камнем, бледно мерцали в свете ажурных кованых светильников. Шепот голосов сливался в неясный гул, возносящийся к галереям. Косые лучи солнечного света из узких высоких окон прорезали тронный зал сверху донизу.
Наль остановился у самых дверей, рядом с товарищами по Двору Перехода. Амаранта в шелковом платье глубокой лазури с серебряной вышивкой, сияя, встала рядом. Тонкий гибкий стан ее перехватывал серебристый пояс, длинным концом спускавшийся до пола. Слегка приподнятый вырез платья обхватывал плечи и открывал ключицы, а верхний край его был оторочен узкой полосой белоснежного меха горностая. В ушах переливались серьги, словно гроздья ледяных кристаллов. Пряди волос над висками были собраны на затылке в розу и перевиты жемчужными нитями, а остальные волосы морозным платиновым потоком ниспадали на плечи и спину. Залюбовавшись ей, Наль на мгновение забыл, что находится в тронном зале Исналора, недалеко от самого короля.
Последние юные эльфы присоединялись к стайке у входа, бросая восхищенные взгляды то на убранство, то на выстроившихся в два ряда от трона до дверей придворных. Зал был заполнен облаченными в праздничные платья и туники эльфами. Шелка, меха, кожа, паутина, перья, драгоценные металлы и камни, венки из настоящих листьев и цветов смешивались причудливым узором. Аристократы одеты в цвета своих Домов; на них гербы и передающиеся от поколения к поколению реликвии, на одежде простонародья вышиты родовые символы. Зал напоминал пещеру самоцветов, где богатые россыпи перемежались отдельными, словно отколотыми от своего гнезда камнями.
Но более всего взгляды притягивало возвышение у дальней стены. На высоком троне восседал король Ингеральд III, а подле него королева Солайя и все три принца, хотя, как отмечали придворные, несовершеннолетнему Алуину рано было полноправно участвовать в дворцовых торжествах. Наль снова избегал искать взглядом Фрозенблейдов. После он обнимет, расскажет, но сейчас его не должно отвлечь ничто. Краем глаза он заметил, как к ало-золотым фигурам приблизилась голубая с черно-белым, но заставил себя поспешно отвернуться.
Айслин, наоборот, то и дело бросавшая взгляды на сына в противоположном углу зала, слегка вздрогнула.
— Пусть день сияет тебе, прекрасное видение* окрестных гор и лесов, — произнес до боли знакомый голос.
____________________
* имя Айслин происходит от гаэльского aisling — «мечта, видение»
За ее плечом стоял друг детства.
Она чуть наклонила голову, пряча неспокойный блеск в глазах, и протянула руку для поцелуя:
— Эйверет. Да не погаснет твой очаг.
— Могу ли я обмолвиться с тобой парой слов?
Оглянувшись на Эйруина, Айслин зашла за пронизанную темными прожилками матово-белую колонну. Ей живо вспомнилась встреча двадцать девять зим назад. Она стояла у склепа Фрозенблейдов, куда только положили Лонангара, и не могла уйти. Нужно было вернуться к нему, в высеченное в скале темное опустевшее помещение, чтобы более не расставаться, но где-то рядом Эйруин утешал маленького Наля, который отчаянно тер кулачками глаза, а потом не удержался и расплакался в голос. Она не заметила, как тихо подошел Эйверет и какое-то время стоял рядом молча, опустив голову. Лучший друг терзался ее болью и муками совести, и слова застывали на губах.
Узнав о гибели Лонангара, Эйверет сделал пренеприятное открытие, заметил в своей душе не только глубокое сопереживание любимой, но и робкую надежду. Соперник ушел. Это осознание саднило, как незажившая рана. Эйверет презирал себя за колыхнувшееся в груди облегчение, но не мог полностью изжить его. «Быть может, теперь…» — думал он, и видел перед собой окаменевшую от горя Айслин и ее ребенка, сжимавшего маленькими ручками еще слишком большой и тяжелый для него серебряный медальон, с которым теперь не расставался. В такие минуты Эйверет остро желал, чтобы Лонангар остался жив, лишь бы они были счастливы. Тщательно исследовав свою вывернутую наизнанку противоречиями душу, он нашел, что и в минуты глубокого отчаяния не желал сопернику смерти. Это немного ободрило его, и он решился появиться на последнем прощании. Айслин скользнула по другу невидящим взглядом, когда тот в числе последних положил в гроб зеленую ветвь.
«Спасибо, что берег их, был их счастьем… И прости.»