– Рыдник ее не отберет, если я дам тебе показания про Халида. Рыдник даже пальцем ее не тронет. Послушай, я понимаю, что я влип. Если я выйду на улицу, я сяду. А если я сяду, меня убьют. Никому не надо, чтобы я на суде рассказывал про этот долбаный грузовик. Ты переводишь мне деньги на счет, который я назову. И помогаешь мне выбраться из страны. А взамен я отдаю тебе мой бизнес и показания, которые его защитят.
Яковенко внимательно посмотрел на своего друга и, рассудив, что он здесь лишний, вышел на воздух.
От морозного воздуха резко посветлело в голове, и отраженное настом солнце брызнуло в глаза бликами тысяч оптических прицелов.
Дети все так же играли в простреленном автобусе.
Дверь травкинского дома отворилась, и на крыльце показалась тоненькая фигурка в джинсах и слишком большой куртке.
Куртка принадлежала самому Яковенко, он вчера отдал куртку ей, когда вытаскивал из автобуса, а она царапалась и кричала, что хочет обратно, и Травкин закатил ей пощечину, потому что иначе ее бы точно забрала прокуратура, – и тогда она затихла, свернулась где-то на дне куртки и поскуливала оттуда, как щеночек с отдавленной лапой.
Теперь она стояла на крыльце и глядела на детей, играющих в террористов и спецназ. Такой взгляд Яковенко видел у чеченок, приходивших за своими мужьями к воротам Ханкалы. Он хотел что-то сказать, но слова застряли где-то между языком и зубами. Почему-то ему было гораздо легче убить человека, чем заговорить с этой женщиной. Ее вопрос застал майора врасплох:
– Неужели вы не можете договориться?
– С Халидом Хасаевым?
Яковенко не любил материться перед женщинами, но он постарался, чтобы произнесенное им имя звучало, как матерное ругательство.
Мила молчала.
– Мой муж, – вдруг спокойно сказала она, – и его брат… они говорят по-русски. Они думают по-русски. Иногда. А я… видела других. Молодых. Они не думают. Они молятся. Они не чеченцы. Они фанатики. Для Халида мы русские. А для них мы неверные. Если вы считаете, что Халид Хасаев – самое страшное, с чем вы имели дело, подождите. Убейте его, и посмотрите, кто придет ему на смену. Потому что Халиду нужна Чечня. А этим нужен весь мир. И весь Кавказ. Говорят, вы командуете штурмом. Неужели вы не можете этого понять?
Мила повернула голову, и ее зеленые глаза встретились с глазами Яковенко. Его бросило в жар и в холод, и Яковенко вдруг с беспощадной ясностью понял, что из всех женщин на земле он до сих пор смотрел так только на свою собственную жену. Он резко отвернулся.
– Я не хочу их понимать, – ответил Яковенко. – Я хочу их убивать.
Когда он поднял голову, дверь уже захлопнулась за Милой. Только качалось вывешенное на крыльцо полотенце да у порога, словно сброшенная шкурка цикады, лежала тяжелая мужская куртка. «Господи ты боже мой, – вдруг подумал Яковенко, – у нее же будет ребенок. Кем он вырастет? И кому он будет мстить? Чеченцам за Кесарев или русским за отца?
Яковенко сидел на крыльце и курил, когда дверь за его спиной распахнулась снова.
– Договорились? – спросил Яковенко, не оборачиваясь.
– Да.
Травкин сел рядом.
– Я смотрю, тут будет настоящий передел собственности. Тут крабовая флотилия, там казино. Просто весь хозяйственный ландшафт переменится.
– Ага. Еще треска.
– Какая треска?
– Две тысячи тонн трески. Аркаша Наумов ее Рыднику отдал, в фонд помощи против терроризма. А она, арестованная, в трюме у пирса стоит. Погранцы от этой трески как ошпаренные брызнули.
– Хороший вы край, – сказал Яковенко, – завтра полгорода сдохнет, а вы треску делите.
– Тебе не нравится?
– Этот бандит?
– Ты сколько получаешь, майор?
Яковенко сжал зубы. Последний раз ему этот вопрос задавал Данила Баров.
– Вот именно, – сказал Травкин, – а у меня пацан столько получает. Который в охране стоит. И ездит он на «крузаке». У меня никто в бандиты не ушел. Никто киллером не стал. И знаешь, почему ко мне эта сволочь пришла? Не потому, что я с Савкой сцепился. А потому, что другой у него суда бы взял да и шлепнул тут же в подвале, чтоб не париться. Знаешь, почему Руслан позвонил мне? Потому что он знает, я буду держать слово. Даже если это слово дано чеченскому террористу.
Яковенко долго молчал. Наст под солнцем переливался, как платье Милы. То, в котором он увидел ее в первый раз.
– Синьцзян, – сказал внезапно Травкин. – Синьцзян. Ты вот скажи, почему в Китае не бывает терактов? Ты когда-нибудь слышал про теракт в Китае?
– Потому что китайцам плевать. Потому что теракт – это болезнь демократии.
– Ну, тогда скоро вылечимся, – сквозь зубы процедил полковник.
Когда Данила очнулся, был уже день. Пожар за окном погас. Сквозь мутное стекло в комнату ползла вечность – такая же, которая ожидала его и город через день. Или два.
Президент никогда не будет даже обсуждать требования независимости Чечни, потому что президенты не обсуждают политических требований под дулом пистолета. Особенно когда пистолет приставлен не к их виску, а к чужому. Страна не пойдет на поводу у террористов. Страна свалится в приготовленную ими ловушку.
