Если бы вместо чемпионата мира по шахматам проводили чемпионат мира по разводкам, чеченец обыграл бы всех.
Данила подергал рукой, задрал голову – но наручники, как и труба, были сделаны вполне на совесть. В метре от Данилы возвышался какой-то канцелярский стол дореволюционной конструкции – две хлипкие ножки слева, сплошная стенка с укрепленными на ней ящиками – справа. За головой стоял тяжелый металлический шкаф. Сердце Данилы на секунду прыгнуло, увидев на столе зеленый, с белым диском, допотопный телефон. Потом Данила заметил, что от телефона не идет никакого шнура.
Но все равно попытаться стоило. Если телефон исправен, если шнур неподалеку, если федералы не перерезали связь… Данила сообразил, что лежит на старых ватниках, а у ватников есть карманы, и кто знает, что может быть в этих карманах?
В одном из карманов отыскалась канцелярская скрепка. В другом – паутинной консистенции гвоздик.
В кино положительные герои освобождались от наручников с помощью скрепки за пять секунд. У Данилы ушло полчаса на то, чтобы понять: он – не положительный герой. Данила сдался, когда перестал чувствовать пальцы. Он подумал, что Хасаев в такой ситуации раскурочил бы эту проклятую трубу голыми руками. Это было тем более обидно, что Хасаев был мельче его. Ниже на добрую ладонь и легче килограммов на десять.
Несколько минут Баров отдыхал, приходя в себя и прислушиваясь к шуму где-то внизу. Потом попытался зацепить стол. Левой ногой стол не цеплялся. Только правой, которую два часа назад зашивал Ратковский.
Баров покрутился и так и этак, потом осторожно завел босые пальцы за ножку стула и дернул. Несмотря на анальгетики, боль была такая, словно по ноге прошлись пилой. Стол сдвинулся на два сантиметра. Баров закусил губу и дернул еще.
Старая раздолбанная ножка подалась, и стол рухнул с жутким грохотом, раскалываясь посередине. Из ящиков повылетали бланки и ластики. Телефон, стоявший на куче каких-то ежедневников, долбанулся о пол, подскочил и развалился на несколько частей. Баров замер, ожидая, что сейчас в комнату ворвутся чеченцы. Но все было тихо.
Прошло пять минут, прежде чем Баров, пользуясь ножкой от стола, как багром, пододвинул к себе один из расколовшихся ящиков. Там лежали какие-то линейки, угольники, кассета с порнофильмом и целая коробка скрепок. Барову захотелось истерически рассмеяться. Он зажмурился, а когда открыл глаза, он внезапно увидел то, что стояло под дальним концом батареи, в уютном закутке, образованном сходящимися глухими щитами канцелярских столов.
Стальной параллелепипед с двумя красными ручками сверху, сантиметров тридцать в высоту и семьдесят в длину. Ящик для слесарного инструмента.
На то, чтобы добыть ящик с помощью импровизированного багра, ушло пятнадцать минут. Он был покрыт паутиной и невероятно стар, как и все в здании ТЭЦ. Когда Данила раскрыл его, то первое, что бросилось ему в глаза, была длинная, выгнутая как лук ножовка с разведенными зубьями и тронутым ржавчиной верхом.
Он пилил наручник два часа. Зачем? Он и сам не знал. В таком состоянии он не мог сбежать, а воевать он не умел никогда. Однажды внизу что-то грохнуло, и раздалась автоматная очередь. Данила решил, что начался штурм, оставил наручник и блаженно закрыл глаза, ожидая небытия. Если бы его спросили в эту минуту, что лучше – умереть или пилить наручник, он бы без сомнения признался: умереть.
Однако очередь затихла и наступила полная тишина, Данила, вздохнув, открыл глаза и снова взялся негнущимися пальцами за ножовку.
Когда наручник подался, Данила без сил откинулся на ватник и закрыл глаза. Ему казалось, что он отдыхал всего чуть-чуть, но, когда он очнулся, стрелки часов ушли на сорок минут вперед. Поистине, когда Аллах сотворил время, он сотворил его недостаточно.
Данила освободил руки, перевернулся на живот и пополз. У него было не так уж много времени. Стивен должен отзвонить, и Баров прекрасно понимал, почему он еще не звонит. Потому что ему нечего сказать.
Баров вовсе не лгал Халиду, утверждая, что у него нет еще двухсот миллионов. Разумеется, активы группы «Логос» стоили гораздо дороже: за один Невинноусский химзавод индусы предлагали миллиард двести миллионов долларов, но это были российские активы, которые не то что в один момент не продашь, под них полгода кредит не получишь.
У Барова, как и у всякого российского олигарха, была изрядная заначка свободных денег, которые опять-таки не бездельничали на счетах, а были инвестированы западными консультантами в доходные – или надежные, смотря по склонности консультанта – ценные бумаги. Эти-то высоколиквидные бумаги и продал Стивен Уотерхэм, обрушив при этом на полтора пункта насдаговский индекс (безболезненно бумаг на двести миллионов долларов нельзя продать даже на безбрежном фондовом рынке США).
