Такун бросилась ее поднимать, успокаивать, усадила снова за стол, отодвинув ненужную кашу, все шептала ласковое, вспоминая Тхоку, представляя себя ею. Глянула на мужа. Тот хмурился и будто не решался сказать что-то. Шона схватила стакан, залпом выпила булсу, зубы стучали о стекло, руки дрожали.
– Но что-то же ты помнишь? – спросил Тэмулгэн. – Хоть что-то?
– Помню, – Шона повернула к нему голову. – Помню, что ненавидеть должна вашу дочь сильнее Нави.
Такун ахнула, а Шона, даже не взглянув на нее, продолжала:
– Что всем должна эту ненависть передать. И чужаков приветить.
Она снова опустила голову на стол.
– Только про войну с Лосями я не помню ничего. А вдруг они снова надумают? Как же идти на Лосей? Там ведь Аюр…
И такая тоска была в ее голосе, что Такун чуть не расплакалась.
Ни она, ни Тэмулгэн не успели ничего ответить: кто-то взбежал на крыльцо, раздался короткий смех в сенях, веселый стук в дверь, и она без спроса распахнулась, на пороге стояли счастливые, разрумяненные Эркен и Мон, руки их были полны подарками, а в глазах у обоих светилась такая радость, что Такун невольно подумала: а не соврала ли Джалар насчет своей чуды?
– Я пойду, – вскочила Шона.
Но Тэмулгэн удержал ее, усадил за стол снова, а новым гостям сказал:
– Щуке плавать, миру быть, заходите, гости дорогие, отведайте нашей каши, булсы, лепешек, будет вам добро и радость в новом круге.
Таким голосом сказал, что гости враз притихли, оробели. Тихо сели за стол. Шона на них не смотрела. Такун засуетилась, раздала всем ложки, положила каши. Пока все ели-пили, собрала из того, что было, узелки с подарками. Она настолько не верила, что хоть кто-то к ним придет, что даже не подготовилась. Хорошо, что у Тхоки осталось много нетронутых вещей: ленты, наволочки с вышивкой, бусины.
Сразу после молчаливой, совсем не праздничной трапезы гости засобирались по домам. Шона на прощание сжала Тэмулгэну руку:
– Поговорите с отцом, вы там тоже были, вас он послушает, он всегда вас слушал, нельзя идти войной на Лосей, нельзя!
Заплакала, убежала, чуть не сбив с ног Эркена.
– Никого он теперь не послушает, – вздохнул Тэмулгэн.
– Все теперь не как всегда, – эхом откликнулся Эркен и посмотрел на Мон.
Джалар открыла глаза. Нехотя светало. Щука медленно, со скрипом брела по кругу, будто двигалась в обратную сторону, в глубь времен, а не вперед. Джалар согрела дыханием ладони. Зачерпнула пригоршню снега, умылась. Пить было нельзя: попьешь – и сразу захочется есть, а так можно продержаться несколько часов, обманывая тело. Снова легла, закутавшись в шкуру Вийху. Вспомнила свой сон, такой яркий и подробный, будто все это происходило на самом деле.
Высокий мужчина в серых одеждах шел через холмистую пустошь, заросшую серой травой. Мужчина был не стар, но глаза его хранили многовековое горе и особенное, тайное, знание. А за его спиной вставали тени: сгорбленный старик, и еще один, и еще… Все они были в серых одинаковых одеждах, все хранили то же знание, что и молодой. «Хранитель», – пришло во сне слово, и, проснувшись, Джалар поняла, что оно верно. Во сне молодой хранитель вышел на берег огромного озера, такого бесконечного, будто все озера Края соединили в одно, и помог выйти из лодки девочке с очень длинными и очень черными волосами. Глаза у девочки были похожи на кусочки льда – такие же светлые, почти прозрачные. Вдруг к Джалар подошел другой человек, старый-старый, как самое древнее дерево в лесу. Старик глянул Джалар прямо в глаза, приложил палец к губам и показал на молодого хранителя и девочку, будто приказывая слушать их разговор. И сейчас Джалар, сосредоточившись, вспомнила, вытянула тонкую ниточку слов, которые молодой хранитель сказал светлоглазой девочке:
