Он подпрыгнул во сне и, ничего не понимая спросонья, ударился головой о металлическую оконную раму. Боб не спал и смотрел на него с тревогой. Но кошмар его не напугал. Кот во сне был убийцей, но мышь все еще жива.
Он потянулся. Нашел туалет. Шли часы, он курсировал от киоска к кафе, читал журналы, посвященные никогда не интересовавшим его предметам, листал путеводители по разным странам, встряхивал сувенирные стеклянные шары с искусственным снегом внутри, смотрел, как прибывает и убывает толпа. Здесь время текло незаметно. Никто не обращал на него внимания. Он расслабился.
Когда он в следующий раз проголодался, то отыскал недорогую столовую, вместе с остальными пассажирами провел поднос по хромированным рельсам прилавка, заказал сосиски с пюре и горошком, шоколадный пирог и апельсиновый сок и расплатился карманными деньгами на школьную поездку. Он ел медленно, с удовольствием смотря по сторонам. Он один тут мог сидеть без дела: не надо было спешить на самолет, подавать завтрак, развлекать детей. Кругом толклись возбужденные путешественники всех цветов и национальностей, всех форм, размеров и сексуальных ориентаций. Иногда они ему улыбались, поразившись его лицу, пальто или даже собаке, и между ними устанавливалась мимолетная человеческая связь, миллисекунда братства.
Мы все тут вместе, говорили они ему молча на сотне языков.
И тут в одно ослепительное мгновение он осознал, что ему больше не нужно прочесывать мир в поисках места назначения.
Он уже на месте.
Мало кто сможет хорошо выспаться за восемь часов на неровном ряду пластиковых кресел. И все-таки, засунув ноги под металлический подлокотник, не обращая внимания на десять тысяч ватт дневного света, сияющих над головой, и сотни галдящих путешественников вокруг, прикрывшись забытым кем-то акриловым самолетным одеялом и с верным псом, пристроившимся в ногах, Джастин спал как младенец.
Это было почти блаженство.
Рокот тележки уборщика убаюкал его, и он впал в такое нежное забытье, какого не испытывал много лет. Яркий искусственный свет создавал невероятное ощущение благополучия. Он вдруг понял, что всю жизнь боялся темноты.
Он проспал прибытие ранних самолетов и встал, посвежевший и довольный, в восемь утра.
Первый день его новой жизни начался с полного английского завтрака в кафе напротив зала ожидания первого класса. Если не считать грибов с привкусом пластика, еда была вполне сносной: с пылу с жару из микроволновки и сытная. Когда он попросил еще тостов, женщина за прилавком даже не взяла с него денег.
— Оставь себе на путешествие, — сказала она, протянув ему полную тарелку остывших поджаристых белых тостов, пригоршню порционных коробочек со сливочным маслом и пять крошечных баночек с клубничным джемом.
Он улыбнулся ей.
Поедая гору тостов, Джастин подумал, что может спокойно ничего не делать. Он стал есть помедленнее, и было уже почти десять, когда он расправился со своим завтраком и прочитал все оставленные на соседних столиках газеты.
Он вытер губы, сложил грязную посуду на поднос для уборщиков, оставил Боба приглядывать за вещами, а сам пошел по указателям в «Душевые кабины», сунул фунт в щель на высоком турникете, разделся и с наслаждением ступил под обжигающую струю воды. Ее плотный горячий поток был настоящим чудом; он стоял неподвижно, и вода текла по его волосам, по шее и спине, по узким, гладким, плоским мышцам на бедрах, по икрам, по щиколоткам и, наконец, закручивалась вокруг его ступней и исчезала в стоке. Десять минут он стоял, пропуская тепло сквозь мышцы и кости. И тут он вдруг осознал, как ему повезло, какая это удача — быть живым и жить в аэропорту Лутона.
Он так долго стоял в запотевшей кабинке, что служащему пришлось постучать в дверь, чтобы он поторапливался, но ему было все равно. Прогретый до самой глубины своего существа, он наконец успокоился. Он выключил воду и поразился наступившей тишине. Прошло много времени, пока он понял, в чем дело: саундтрек, сопровождавший его жизнь в последние месяцы, — постоянно жужжащий белый шум тревоги — исчез.
Ему хотелось петь, плакать, кричать от облегчения.
Он внимательно разглядывал свое отражение, пока чистил зубы, и заметил, что лицо в зеркале выглядит по-другому. Исчез затравленный взгляд. Он меньше походил на дерганого ребенка и больше на сложившегося человека.
Служащий заколотил в дверь, на этот раз громче.
Джастин вытер шею и прошелся бумажным полотенцем по влажным волосам. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким чистым. Горячей воды и мыла всего на фунт хватило, чтобы смыть грязь с его души, очистить мозг от слякоти и открыть лицо, спрятанное под маской.
Он вытянул перед собой руку. Ничуть не дрожит. Он стал сильным. Непобедимым.
Давай, покажи, на что ты способна, сказал он своей судьбе.
Три дня он прожил в состоянии анабиоза, смахивающего на семейную идиллию.