Вымокший до нитки и продрогший Джастин удержал равновесие, пробурчал под нос извинения и продолжил бежать. У Питера дома он вытер пса полотенцем, бросил на пол одеяло, положил подарок брата сушиться на батарею, стянул с себя одежду, влез в горячую ванну и лежал в ней, пока кости не оттаяли, кончики пальцев не покрылись беловатыми складками и вода не начала остывать. Тогда он вытерся и забрался в кровать под гору одеял, нагревая холодные простыни своим распаренным телом.
Спустя короткое время вернулись Питер и Доротея. Джастин слышал, как они шепчутся у двери в его спальню. Они ждали, чтобы он подал знак, на тот случай, если ему нужна компания, но он молчал, и в конце концов шепот затих.
Когда Джастин снова проснулся, Питер ровно дышал на другом конце комнаты. На часах высветилось два ночи. Он лежал без сна: его мучили образы оторванных конечностей, пронизанных осколками тел, ног без ступней, ладоней без пальцев.
Его тошнило от воспоминаний о фотографиях Агнес.
Утром он спустился на кухню с тяжелой головой и в угрюмом настроении. Доротея и Анна уже встали и кормили кошек, обсуждая Агнес. Он осторожно спросил у Доротеи, как ей понравилась выставка.
— В каком-то смысле очень удачно придумано, — сказала она равнодушно. — И твои снимки очень красивые, даже когда ты выглядишь хуже некуда. К тому же большинству людей плевать на все эти ужасы. Они просто решат, что это ново, необычно и весьма оригинально. — Взгляд Доротеи был ледяной. — От ее представлений о дружбе я не в восторге, если ты об этом спрашиваешь. Она обошлась с тобой по-свински.
Сказала как отрезала. В следующее мгновение она уже наливала ему чай и пересказывала документальный фильм о снежных барсах, который они с Анной смотрели по телевизору.
Доротея словно открыла ему глаза на Агнес. Она выразилась так просто и точно, что Джастин почувствовал, как постепенно рассасывается тяжкое ощущение стыда у него в груди. Власть Агнес не безгранична, и, больше того, она пошатнулась благодаря одиннадцатилетней девочке.
В кухню зашел Питер:
— Видели сегодняшнюю газету?
Вечером того же дня Джастин вспоминал их разговор и думал о том, что, пожалуй, нас убивают не только реальные аварии и взрывы, но и бомбы, заложенные внутри нас, тихо тикающие в кишках, или в печени, или в сердце, бомбы, которые мы сами же глотаем, впитываем и выращиваем в себе год за годом.
Через несколько дней позвонила Агнес:
— Прости, что не смогла позвонить тебе раньше.
Джастин молчал.
— Похороны, допрос, сам понимаешь.
Долгая пауза.
— Джастин?
— Да.
— Тебе вообще на всех плевать, кроме себя, да?
— По-твоему, я должен оплакивать Айвана?
— Человек умер, Джастин. Это большая потеря.
— Для кого? Для тебя, может быть. Для тебя и твоей карьеры. Ты потеряла своего бесценного лицемерного наставника.
— Не мешало бы хоть капельку раскаяния проявить. В конце концов…
— В конце концов что? Я его убил? Скажи-ка, что за гений такой бросается под колеса, чтобы спасти пальто?
— Джастин…
— Но раз уж мы заговорили о раскаянии, давай поговорим о тебе.
Агнес шумно вздохнула:
— Джастин, слушай, мне правда жаль. Надо было тебя предупредить. Надо было спросить у тебя разрешения использовать снимки. — Она помедлила. — Я глупо поступила.
— У тебя были заботы поважнее.
— Вообще-то, да, были, но дело не в этом. Я просто не хотела, чтобы ты неправильно все понял.
— И как же я мог все понять?
Агнес помолчала.
— Что я тебя использую.
— Ой. Поздно спохватилась.
— Джастин, — у нее задрожал голос. — Не будь ты таким…
— Ладно, таким не буду. Давай все упростим. Ты мне скажи, каким мне быть, и я именно таким и буду.
Она ничего не ответила.
— О господи, — вздохнул он. — Только не говори, что я задел твои чувства.
— Джастин, — тихо сказала она. — Прости, что причинила тебе боль.
— ДУМАЕШЬ, ЭТО ТАК ПРОСТО? — Он был в ярости, в его голосе слышалась угроза.
— Не могу с тобой разговаривать, когда ты такой.
— Думаешь, мне не плевать, разговариваешь ты со мной или нет?
— Но мне-то не плевать на тебя. Я хочу знать, что ты делаешь, что чувствуешь.
— А по-твоему, что я чувствую?
— Злишься, наверное.
— Какая проницательность.
— Прекрати, Джастин…
— Не указывай мне.
Она запнулась.
— Слушай, я знаю, что плохо поступила. Если бы только ты перестал быть таким…
— Каким таким? Таким придурком? Таким малявкой? Таким
— Ты не даешь мне ничего объяснить.
— Ах, не даю? Какой грубиян. Пожалуйста, объясни.
— Стоит мне на секунду поверить, что я говорю с разумным человеком, все превращается в идиотский спор о…
— О чем?
— О невидимых собаках, о судьбе и о вещах, которые я едва ли смогу понять.
— Так и не надо, — выпалил он.
Наступило молчание.
— Почему все-таки мы должны быть врагами?
— Почему все-таки ты решила, что мое несчастье можно использовать для своей выгоды?
Агнес промолчала.
— Почему все-таки ты переспала с кем-то, а потом решила, что можно его бросить, притвориться, что ничего не было, и использовать его худшие кошмары для создания собственной репутации?