Немного поразмыслив, Питер позвонил Агнес, и позже вечером она приехала в больницу.
— Как он? — спросила она ночную медсестру, и женщина покачала головой:
— Ваш друг не хочет просыпаться, милая. Никогда не видела, чтобы мальчик так упорно спал. Он спит и спит, и только все решат, что ему лучше, он снова засыпает. Думается мне, он не хочет просыпаться.
«Что ж, с него станется», — подумала Агнес, но тут же оборвала себя на этой нехорошей мысли.
Может, дело тут вовсе не в желании. Может быть, он не может проснуться, даже если хочет. Она тихонько постучала по стеклу в палате Джастина. Его мать как раз собиралась уходить, и на смену ей пришел отец. Он сидел у миниатюрного торшера и, сощурившись, читал в вечерней газете историю о некоем лондонском дизайнере, которого здесь, в Лутоне, во время грозы задавила машина, когда тот пытался спасти пальто (что?!). Отец Джастина поднял голову, устало улыбнулся и помахал. Агнес помахала в ответ, подумав, как забавно выглядит этот человек, вчитывающийся в маленький кружок освещенного печатного текста, в котором можно было разобрать лишь несколько слов за раз. Он действительно читает газету или просто коротает время?
Он не касался сына, это она заметила. Мать Джастина держала его за руку, извинялась шепотом, что-то обещала, призывая его отреагировать на ее присутствие, на его собственное присутствие. Пожалуйста, Дэвид. Агнес видела, как шевелятся ее губы. Пожалуйста, очнись.
Чем больше она за ним наблюдала, тем больше убеждалась в правоте медсестры. Ему проще там, где он сейчас. Бедный Джастин. Не может понять простую мысль, что эти люди и есть его судьба. Все они: Питер, Доротея и Анна, его родители и брат, доктора и медсестры. Даже Тренер и команда, учителя и одноклассники. От них не убежать, точно так же, как и от себя. Разве что он решит не просыпаться. Тогда уж судьба посмеется последней.
— Джастин? — Она прислонилась к самому стеклу и прошептала: — Не облажайся.
Заткнись.
За-мол-чи.
В каком смысле «когда»?
Что значит «когда ты умрешь»?
При звуке этого спокойного голоса, с такой уверенностью говорящего о его смерти, Джастин внезапно почувствовал омерзение. Его глаза дрогнули и открылись, но отец заснул, а Агнес отвернулась от окна.
Он снова их закрыл.
Решено было перевести его в Лондон.
Так постановило руководство лутонской больницы: никому неохота остаться с таким подарочком на руках, когда песенка пациента спета. Ни одна больница не хочет фигурировать в передовице, гласящей, что подросток умер от менингита на
К тому же они не знали, что с ним делать, пока он жив.
Обнаруженный у Джастина тип инфекции определили и излечили; теперь к нему пускали посетителей. По всем медицинским показателям он должен был проснуться много часов, если не дней назад. Мозговая деятельность была в норме. Врачи спорили о его заболевании на консилиумах. Возможно, они что-то упустили, но череда анализов ничего не показала. Было разумнее отправить его в Лондон и дать столичным врачам решить эту загадку. Пусть умрет на их территории.
Как будто со дна глубокого темного колодца Джастин чувствовал, как его подняли и перенесли в «скорую». Ему понравилось плавное покачивание машины, медленное движение по шоссе. Когда подъехали к Лондону, он ощутил, как бурлящий жизнью город принял его в свои объятия. Его радостный гул обрушился на «скорую» как ураган.
Больница звучала иначе: приглушенные голоса, стук каталок, звон колокольчиков — все эти звуки сливались в спокойное тихое журчание, приятное, как звук воды, бегущей по камушкам.
Лишь изредка его беспокоили голоса. Хуже всех была мать, вечно требующая от него ответа. Это почему-то было ей очень важно. Почему она не оставит его в покое? Разве она не видит, как ему хорошо? Нет, он не выйдет поиграть.
Снова этот голос. Голове было больно слушать, и он опять соскользнул в теплое течение бирюзового моря.
Уходи.
ЛЯЛЯЛЯЛЯ. Ничего не слышу.
Кто ты?
Я задал вопрос.