Еще как тут, думал Джастин. Я тут и тут и хочу остаться. Так что отвяжитесь и дайте мне быть тут. Дайте остаться тут на месяцы. Навсегда. Дайте мне отдыхать тут вечно.
А иногда, выплывая из себя и заплывая обратно, он думал, интересно, выживу ли я. И так ли обязательно выживать. Нельзя ли просто умереть и вечно пребывать в этом блаженстве.
И вот тут, на этой мысли, он услышал голос.
Джастин обмер от радости при звуке этого тихого голоса. Он был властный, но мягкий, глубокий и вкрадчивый. Этот голос усыплял, заставлял снова почувствовать себя ребенком под защитой материнских объятий. Он нежно приподнял Джастина и опустил в теплое бирюзовое море, спокойное и ласковое, где от него ничего не требовалось, только лежать на воде.
Другие голоса, те, что он ненавидел, приставали со всякими просьбами. Сделай то, сожми это, можешь сесть / открыть глаза / пошевелить пальцами ног?
Теперь все вокруг него засуетились как будто больше обычного. Он услышал торопливые шаги медсестер, кто-то позвал его родителей. Склонившийся над ним человек просил его отреагировать, запугивал, выкрикивал его имя. Изо всех оставшихся сил он завертел головой и всех их стряхнул.
Ему хотелось крикнуть: «Уходите. Оставьте меня!» Он не мог говорить, но попытался и издал булькающий звук. Он хотел прикрыть лицо рукой, но обнаружил, что забыл, как управлять своими конечностями. На мгновение наступила тишина. Затем мягкие ладони медсестер, укол в одной руке, а потом долгое время ничего, кроме глубокой-глубокой темноты и блаженной тишины, которой он так жаждал.
Когда чувства вернулись к нему в следующий раз, никакого голоса уже не было, и прекрасное умиротворяющее сияние исчезло. У него болело все тело, а сердце колотилось слишком быстро. Он беззвучно заплакал, и соленые слезы, не прекращаясь, закапали из уголков его глаз.
Пока Джастин был в бессознательном состоянии (никто в больнице не употреблял слово «кома»), он редко оставался один. Родители дежурили у него по очереди, а когда они уходили, в карантине за ним ухаживала одна из медсестер. Питера обследовали и выписали; Доротея и Анна приходили с ним в больницу, но во избежание заражения к Джастину в палату их не пускали. Девочки повесили портреты Элиса в кабинете медсестер и приклеили открытки с пожеланиями выздоровления на матовое стекло в его палате. На открытках Анны, накарябанных в яростном горе, было написано «ВЫЗДОРАВЛИВАЙ СЕЙЧАС ЖЕ» большими черными косыми буквами.
Доротея понимала, что она чувствует. Сегодня она принесла свой рисунок: Джастин с Бобом и Элисом. Она изобразила его распростертым в космосе среди серебряных звезд, налепленных на черный обод неба. Справа, в траве, в профиль стоит Боб, прекрасно исполненный в светлых и темных серых тонах; темная бархатистая мудрость его глаз вышла особенно хорошо. Слева сидит Элис, почти размером с собаку. Доротее удалось передать уютную тяжесть его сонного тела и флегматичный взгляд, черный на белой шерсти. Это был удивительно точный портрет трех друзей.
Анна и Доротея заклеили открытками все стекло, докуда могли дотянуться. Им не нравилось смотреть, как Джастин лежит неподвижно, утыканный жутким количеством иголок и трубок.
— Это не Джастин, — настаивала Анна.
Доротея не спорила. Недвижимое тело было слишком уж спокойно, лишено нервного напряжения. «Можно ли испытывать тревогу, находясь без сознания», — думала она.
Родители Джастина посещали сына по очереди. Его мать оставалась столько, сколько позволял младший сын. Она выглядела ужасно.
— Я его забросила, — говорила она Питеру снова и снова, и ее лицо искажалось мукой. — Я не знала, как ему помочь.
Все время, пока она каялась, Чарли настойчиво дергал ее за рукав.
«Я хотел бы навестить брата, — сказал он. — Я хотел бы рассказать ему эту историю с моей точки зрения, которую он когда-то знал, но забыл. Я хотел бы ему сказать, чтобы он забыл большие страшные вопросы и сосредоточился на том, что ему подвластно, например, пить или не пить молоко, разглядывать книжку или нет. Жизнь проще, если делить ее на короткие отрезки, маленькие желания и нужды, которые можно удовлетворить прямо сейчас».
— Молока дать, — сказал он вслух.
Мать нашла в сумке бутылочку, и ребенок взял ее, улыбнувшись Питеру.
«Понимаешь?»
Питер кивнул.