Большую часть первого дня они провели, любуясь видами. В мертвенной предрассветной прохладе пересекли орошаемую равнину за городом, быстрой рысью промчались по мягким песчаным тропинкам за зелеными кукурузными полями. Психея болталась под плащом Барри, выставив навстречу прохладному воздуху черный мокрый нос. Когда они стали медленно подниматься по белым каменистым холмам, солнце уже вовсю припекало им спины и головы. Но они уже оставили залив далеко позади, поворачивая вглубь острова вдоль ленты утесов. Внизу, ближе к берегу, виднелась бирюзовая полоса, повторяющая очертания порта и променада, которая пригвождала остров к глади еще более густой синевы. Движение воздуха обдавало лица жаром. Они спешились и осторожно двинулись по неровной тропе к огромной скале, потрескавшейся, неровной, с гигантскими полосами желтой охры в глубинах расщелин. Скала отбрасывала кривую тень на скудную растительность у подножия. Когда растения затрещали под сапогами и под копытами лошадей, воздух вдруг наполнился ароматом розмарина и чабреца. Барри, не снимая перчатки, помял стебелек травы между пальцами и вздохнул. В тени скалы воздух отступил и смягчился, но воды там не было.
Барри достал карту.
– В четырех милях есть родник, и дорога должна стать полегче. Как думаете, вскарабкаемся туда к середине дня?
– Конечно.
Психея упала рядом с Джеймсом. Она страдала от жары и была готова пойти на перемирие с красивым солдатом, к которому безудержно ревновала. Джеймс посмотрел на нее с опаской.
– Вы стрижете ей когти?
Барри кивнул.
Они сидели рядом, молча, пыхтя наравне с лошадьми, и смотрели на исчезающую линию голубизны.
– Не то что в Англии, правда? – сказал Джеймс.
– Нет, тут не так красиво, – ответил Барри. – Да это и невозможно.
Джеймс рассмеялся:
– Вот уж не думал, что вы такой патриот. Вы всегда так язвительны с соотечественниками.
– Это потому, что их идиотизм за границей усиливается. Я не думаю, что вы когда-нибудь слышали от меня критику в адрес самой страны.
– Но что такое страна, если не люди и то, что они делают?
Джеймс недоумевал. Он был привязан скорее к людям, чем к местам. Он никогда не понимал, почему ему следует почитать флаг. В его казарменном мире было принято яростно ругать честь и традицию в состоянии сильного опьянения. Англия как таинственная сущность, объект ностальгии – эта абстрактная идея была ему чужда. Впрочем, Барри с этим бы легко согласился. Он вспоминал нечто определенное. Доктор сидел прямой и серьезный и курил тонкую сигару.
Он немного помолчал, потом сказал:
– В детстве я провел много времени в сельской местности. Мы с семьей часто посещали поместье лорда Бьюкана в Шропшире. Когда я поступил в университет, я приезжал туда каждое лето. С мая по сентябрь я жил на ферме, на кухне, в полях. Посмотрите на эти сухие белые скалы, Джеймс, на которых ничто не растет, подумайте, как блестит свежая роса на борщевике вокруг пастбищ. Вспомните сиреневую наперстянку в лесу. Представьте себе белок, прыгающих на вашей лужайке. Вдохните аромат скошенной травы. Вспомните свечки конского каштана, белые и розовые, лихие и элегантные, которые колышутся над зеленью – свежей зеленью, – над юными весенними листами, сложенными как салфетки, у вас над головой. Подумайте о мелком, нежном дожде, мягком, как шелковый рукав женского платья у вас на щеке. Помните поздние заморозки? Тонкая белая корка среди маргариток. Прислушайтесь к птицам на заре. Вспомните долгие летние вечера, с голубыми тенями и густым золотом, позднее вечернее солнце, которое бывает только на севере. Взгляните на холмы, на эти мягкие, набухшие, округлые бугорки зелени. И принюхайтесь к воде, чистой родниковой воде, холодной как лед, журчащей по камням, где среди зелени цветут желтые ирисы и коровы вброд переходят ручей.
Изумленный Джеймс выпрямился.
– Господи, Барри, да вы поэт, а не врач! Я бы не отказался выпить.
Барри рассмеялся. Собственное выступление его как будто удивило. Он пошел достать флягу из подседельной сумки. Гигантская гнедая с надеждой фыркнула и опустила голову к хозяину. Он стянул перчатки, налил немного воды в ладонь и смочил ей ноздри. Она выпустила влажное облако жары в его ухо и два раза топнула копытом. Он нежно погладил ее по голове. Джеймс не спускал с него глаз. Доктору приходилось забираться на камни, чтобы вскарабкаться на лошадь, что он проделывал сосредоточенно, но с яростным достоинством. Однако скотина, которую Харрис называл «ад на четырех ногах», цокала за Барри как вьючный ослик. Все животные Барри были как заколдованные. Они кусали любого чужака. Все это было очень странно.
– Хорошая у вас кобыла, – сказал Джеймс с некоторым недоумением. В колонии веселились, когда губернатор предложил этот подарок. Ожидалось, что гнедая слегка подмочит репутацию доктора.
– Да, славная лошадка, – рассеянно ответил Барри. Он поглядел на море. – Вы разве не скучаете по Англии, Джеймс?
