– А, ну справитесь. Уж наверное у вас в Кейптауне был экипаж и четверка мышастых.
Барри поднял бровь. Он вдруг осознал, что его приезду предшествовал ураган сплетен, состоящий, вероятно, из приключений еще менее правдоподобных, чем те, которые Отелло использовал для соблазнения.
– Да-да. Жеребцы, – сказал он. – Я отдавал их на племя зимой, и так немного зарабатывал. Это помогало их содержать.
Это была правда. Но человек, управлявшийся с четверкой жеребцов, – это человек, с которым по любым понятиям следует считаться. Вице-губернатор на мгновение даже опешил – но набрал воздуха и снова бросился в атаку, еще с одним бессвязным порывом сплетен.
– Полковник Берд здесь был прошлой зимой. Все нам про вас рассказал. Так что мы во всеоружии!
Барри решил, что разговор зашел слишком далеко. Он встал и дал понять, что желает немедленно посетить госпиталь.
– Конечно. Сейчас же вас туда отвезу. – Отполированный паркет веранды задрожал, когда Харрис двумя тяжелыми рывками принял вертикальное положение.
– Разговоры-то ходят, – заметил Харрис, не сказать чтобы очень тактично. – Работники госпиталя немного нервничают. Они слышали, что вы – маленький человек с большим кулаком.
Внезапно он страшно смутился. Барри располагал к открытости и простоте, но Харрис испугался, что перешел границу, открыто указав на размеры доктора. Он не умел втянуть свои замечания обратно, и стоял прикусив язык. Но Барри не обиделся. Он улыбнулся вице-губернатору, справедливо не находя в его словах ничего, кроме дружелюбия.
– У нас в Кейптауне каждый знает, что мелкие змеи – самые ядовитые. – Это замечание, не слишком успокоительное, было произнесено мило и искренне. – Ну, Харрис, давайте посмотрим на троянского коня, что вы мне доставили.
Барри хорошо разбирался в людях – как в мужчинах, так и в женщинах. Это делало его превосходным врачом и придавало ему уверенности в собственных диагнозах. Он мгновенно чувствовал злой умысел, лицемерие и коварство. Он отличался крутым нравом и часто отвечал с пугающей резкостью. Но он никогда не воображал несуществующих оскорблений. Ему понравился этот огромный шут, полный искренней, теплой, обаятельной простоты. Харрис был, конечно, ненаблюдателен и прост. Он рассеянно потрепал Психею и чуть не лишился пальца.
– Хм, Барри, к этому зверю лучше не подходить, да?
– Прошу прощения, сэр. Она все еще немного не в духе после долгого путешествия.
Ветер с моря налетел на них, стоило им завернуть за угол дома. Лошади стояли во дворе, отмахиваясь от первых весенних мух и покусывая скудную зелень кустарника. Барри не смутился при виде необозримой холки кобылы, подвел ее к крыльцу, затянул подпругу и использовал ступеньки как подставку. Когда он оказался в седле, ему пришлось подтянуть стремена до самого верха, как жокею на скачках. Барри заметил сияющие сквозь муслиновые сетки глаза дворовых мальчишек. Тогда он склонился к пахучему темному оконцу и со зловещей строгостью заявил: «По возвращении я проинспектирую кухни. Будьте готовы».
После его отъезда дом погрузился в легкую панику.
Служащие госпиталя не без основания тревожились перед появлением доктора Джеймса Миранды Барри. Доктор вникал во все. Устоявшиеся правила были немедленно отметены. Новые порядки вводились без промедления. Самолюбие многих было задето, и в частных беседах люди давали волю вспышкам возмущения. Задолго до того, как природа инфекционных и заразных болезней получила научное объяснение, Джеймс Миранда Барри осознал, что абсолютная чистота необходима для любого госпиталя. Гигиена была его пунктиком, его религией; в этой области он не проявлял ни снисхождения, ни терпимости. Он был фанатиком.
Барри настоял на ежедневной смене постельного белья у каждого пациента, частой обработке ран и кипячении хирургических инструментов. Он приказал своим подчиненным добиться уровня дезинфекции, близкого к божественной чистоте. Его помощники были принуждены вытягивать руки для проверки, словно маленькие дети, прежде чем он разрешал им участвовать в обходе. Когда его звали на консультации, он отменял все прежние врачебные предписания, даже не взглянув на них. Подобная тактика не принесла ему любви коллег. Он открывал окна даже в самую холодную погоду и настаивал на режиме, который один из соперников назвал «избыточным проветриванием». Барри врывался в душные палаты в облаке холодного свежего воздуха.
