Тот факт, что Берд недолюбливал Барри, но находился под впечатлением от его заслуг, не ускользнул от внимания колонистов. Две истории пользовались особой популярностью, в одной из них Барри отрезал своему противнику палец ножом для фруктов, прямо за обеденным столом. Дамы слушали завороженно. Всем не терпелось пригласить раздражительного маленького доктора к себе на ужин. Вторая история предоставляла много возможностей для украшательства. В декабре 1820 года на Святой Елене заболел сам император, и граф Батхерст предложил послать за помощью на Мыс, где под началом сэра Чарльза Сомерсета служил лучший доктор колоний. Наполеон умер прежде, чем ответ успел дойти до Святой Елены. Но по мере распространения истории в самые удаленные форпосты колонии в умах крепло убеждение, что знаменитый доктор Барри пользовал Наполеона на смертном одре.
Барри привлекал внимание, где бы ни появлялся, – казалось, он делает это нарочно. Миссис Лоис Чанс, знавшая Барри во время его службы на Мысе, в ответ на расспросы прислала письмо с описанием доброго доктора – письмо, которое охотно цитировали и перечитывали в душных гостиных и внимательно изучали среди трепета японских вееров.
«Он превосходный танцор, в чем я неоднократно имела удовольствие убедиться. Его безупречные манеры покорили много сердец, доктор настоящий дамский угодник. Женщины не могут перед ним устоять, и у него прелестные маленькие белые руки».
Такого рода подробностей от полковника Берда ждать не приходилось, но для дам они были манной небесной.
От слуг ничего не скроешь. Исаак был осведомлен о шумихе в гостиных. Он не верил, что Барри мог отрубить палец офицеру-сослуживцу, даже в гневе, по той простой причине, что в силу своей официальной должности руководителя медицинской службы он был бы вынужден пришить его обратно. Кроме того, Исаак часто чистил ножи для фруктов, и ими едва-едва можно было разрезать спелый абрикос. Но он свято верил в историю про Наполеона. Барри закрыл императору глаза своими холодными, бледными руками. Из слухов Исаак заключил, что Барри – человек властный и нетерпимый. В хозяине это качества нежелательные.
Первое, что услышал Барри холодным утром, был звук колокольчиков. Звенящий поток поднимался над белыми камнями в душистые холмы, покрытые цветущим розмарином и диким тимьяном. Барри распахнул ставни и выглянул в окно. У коз были длинные уши, похожие на вялые языки, и навостренные хвостики с белой подкладкой. С другой стороны оврага доносился легкий звон – козы поднимались по лугу, за ними шли мальчик и две собаки. Барри смотрел вслед, пока они не скрылись из виду. Он решил, что каждое утро будет пить свежее козье молоко.
Когда Исаак появился вновь с миской теплой воды, доктор уже успел одеться и осматривал помещения, зажав пуделя под мышкой. Он давал указания относительно трапезы и одежды спокойно, без аффектации. Исаак внимательно слушал. Доктор предпочитал свежайшее молоко – от проходящих коз – и свежие фрукты и свежие овощи. Он задал вопрос:
– Здесь бывают морозы?
– О да, сэр. У нас бывает мороз каждые лет пять. И на высоких горах всегда лежит снег.
Исаак сообщил об этом успокаивающим тоном, подозревая, что доктор-англичанин уже тоскует по своей стылой родине. Ему так хотелось ответить как надо, что он не заметил иронический изгиб губ Барри. Барри отвернулся и удовлетворенно посмотрел на грубые очертания белых скал, торчавших из-за холмов над колонией. Дом был окружен небольшим садом, который, судя по запаху глинозема, только что полили. Барри заметил, что лиловая и темно-красная бугенвиллея как раз в цвету. Он улыбнулся резким красочным линиям: кремовые стены, зеленые крыши казарм, густая лазурь утреннего неба. Он не думал об Англии.
Армейские постройки стояли отдельно на небольшом возвышении над городом, от них открывался вид на залив и море. Проходящие корабли только и могли видеть огни казарм, потому что город был спрятан за скрюченным пальцем земляного вала, который оканчивался маленькой приземистой турецкой крепостью, построенной в четырнадцатом веке. Залив пестрел рыбацкими лодками, снующими в мелкой воде. Барри догадался, что причал для больших кораблей находится с другой стороны холма и не виден из дома. Ему нравилось уединенное расположение инспектората – отсюда он мог смотреть вниз на эспланаду, обсаженную пальмами, на благородные дома и их душистые, обильно политые сады. Он даже мог различить колонны и благородный фронтон театра – постройки восемнадцатого века, – украшенный парочкой муз, стоящих возле колесницы Аполлона. Когда несколько дней спустя он осмотрел скульптурную группу повнимательнее, то обнаружил, что чайки испачкали статуи в разных местах желтеющим пометом и взяли привычку мирно гнездиться под Аполлоновыми колесами.
