Ночь шумела голосами жаб, квакающих в кустах. На деревьях висели фонари. Он видел плотные белые очертания женских платьев, колонны, медленно передвигающиеся в верхнем саду. Темные силуэты мужчин не были видны. С моря дул теплый ночной бриз. Он слышал, как волны разбиваются о камни. Он оглянулся на дом. Все окна светились; оттуда доносились музыка и перебивчивый ритм танца, канонады радостного смеха и звяканье вилок о пустые тарелки. Джеймс был уверен, что роковой момент прошел незамеченным. Он пошел на смертельный риск ради семнадцатилетней девочки, и никто не заметил. У доктора была прочная репутация человека вспыльчивого и превосходного стрелка. Лафлин трезвел. Он больше не был уверен в исходе дела. Он начал думать, не слишком ли высокую цену он назначил за свое достоинство и самолюбие. Потом ему стало очень жалко себя. Он вырвался из светящихся садов и зашагал прочь по пляжу.
Глубоко за полночь Лафлин сидел в комнате Боудена рядом с казармой и объяснялся. Уильям Боуден не проявлял никакого сочувствия.
– Ты совсем, видно, сошел с ума. Барри – стрелок каких мало. Он этим знаменит. Ты почему думаешь, он здесь? Губернатор Кейптауна был вынужден его отослать. Он уже дрался на дуэлях раз пять, и каждый раз убивал противника. Ну, про две я знаю точно. Он сварливый как черт, но просто ради развлечения этого делать не станет. Должно быть, ты вел себя крайне оскорбительно.
– Я был пьян, – жалобно сказал Джеймс.
Боуден вскочил с кровати и стал носиться по комнате кругами, как летучая мышь.
– Дурак ты, Джеймс. Причем скоро будешь мертвый дурак. Барри может перепить целый полк – он может выпить бочку мальвазии, и у него ни волосок не дрогнет, ни рука. Я разбужу остальных. Попытаемся помирить вас. Господи, откуда ты такой на мою голову.
Два гигантских мотылька, бившиеся в сетчатую дверь, рванулись внутрь, воспользовавшись открывшейся лазейкой; один из них, свалившись в стеклянную воронку лампы, был немедленно обращен в пепел. Эта внезапная кремация не ускользнула от внимания Джеймса. Его терзали мрачные предчувствия.
Он спал беспокойно, не сняв сапог, на походной кровати в гардеробной у Боудена. Несмотря на страх, который со зловещим упорством полз по его телу, сначала охватив ледяной стужей его ноги, потом острой, стреляющей болью – грудь и, наконец, взрывной головной болью – мозг, Джеймс заснул и не приходил в сознание, пока в самом начале седьмого солнце не ворвалось в окна казармы и над ним, словно вестник из чистилища, возник слуга Боудена с горячей водой и свежими полотенцами.
Сам Боуден не спал – дурной знак – и кипел от раздражения. Он вошел, захлопнув за собой сетчатую дверь, и швырнул фуражку на неприбранную кровать.
– Плохо дело. Я ездил к Барри в госпиталь. Он там каждый день с пяти утра. Он слышать не хочет об извинениях. Завтра на заре, с пистолетами, пока губернатор не узнал. Он едва на меня взглянул и даже не подал руки. Это злобный карлик, который вознамерился изничтожить таких идиотов, как ты. И разговаривает как по книге.
Боуден плашмя повалился на кровать, не обращая внимания на слугу, который стоял с глазами как блюдца и, конечно, впитывал каждое слово. Джеймс в отчаянии глядел в потолок.
– Я это почувствовал. Прошлым вечером. Я говорил, как будто играю в пьесе.
– Это потому, что ты дурак. Потому что не умеешь думать. Джеймс, почему ты такой придурок? Теперь придется через это пройти. Сегодня будет ужасная жара. Господи, ну давай же ты. Помойся, побрейся. Мальчик уже сто лет как все тебе принес.
Боуден встал и зашагал по комнате, атакуя мошек толстой мухобойкой из пальмовых листьев. Потом снова упал на кровать. Джеймс сидел, уставившись на дымящийся таз с горячей водой и чистенького негритенка в безупречно белой одежде с золотыми пуговицами, вытянувшегося перед ним по струнке. Он схватился за голову. Похмелье было чудовищным.
