Жара облила гравий и вызвала к жизни богатые, влажные запахи сада: акации, красный жасмин, лиловые потоки бугенвиллеи, переливавшиеся через каменную стену. Джеймс осторожно побрился, отмечая каждый изгиб и ямку своих щек и челюстей. Зеркало отразило красивое лицо – может быть, немножко затравленное и усталое, но лицо, которое стоило целовать и беречь. Страх смерти захлестнул его с силой прорвавшейся плотины. Что важно в этой жизни? Джеймс не был философом. Для него были важны хорошо прожаренное красное мясо, добрые вина, запах теплой женской кожи у его лица, выигрыш в карты. Все эти наслаждения промелькнули перед ним – искушения Тантала, которые вот-вот отнимет гарпия с бледно-рыжими кудрями, холодными руками, странным запахом и немигающим взглядом профессионального убийцы. Джеймс оплакивал свою судьбу из глубины души. Он этого не заслужил. Он отвернулся от зеркала и обратился к сверкающим сапогам Боудена, покрытым легким налетом белой пыли, – все, что ему было видно сквозь дверь гардеробной.
– Послушай, Уилл, точно нет никакой надежды на примирение?
– Совершенно никакой, – отрезал Боуден, невидящим взором глядящий вверх, в пустоту. Мальчик наклонился, налил еще воды в тазик. Узор из виноградных листьев заплясал среди пузырьков, безумствуя в фарфоре. Джеймс подумал, не бреет ли он свой подбородок, не моет ли роскошную поросль черных волос на груди в последний раз. Внезапно в проеме возник Боуден.
– Черт побери, Джеймс! – прокричал он, ужаснув всех. – Я люблю тебя больше всех, а завтра мне придется тебя хоронить.
Секундантом Барри был его помощник из госпиталя, одетый словно с чужого плеча. Он нервничал и смущался, приближаясь к Боудену по неровным кочкам, помеченным козьим пометом. Его неуклюжая фигура как будто меняла очертания в тумане, тянувшемся с пересыхавшей реки. То он казался маленьким и жалким, то укрупнялся и становился страшным. Странная игра света. Через несколько недель вода испарится, утренние туманы прекратятся, трава будет расти среди камней, сперва яркая, потом побуреет до состояния мертвых стеблей, пока не начнутся зимние дожди и река снова не потечет.
Барри был почти невидим. Боудену казалось, что кто-то ходит взад-вперед, взад-вперед далеко под деревьями, но растительность была слишком густой, чтобы утверждать наверняка. Он очень беспокоился. Все это дело было ошибкой. То, что Барри привел своего санитара-полукровку, – это оскорбление собратьям по оружию. Доктор был так уверен в успехе, что не потрудился даже соблюсти минимальные правила приличия, которых требовала ситуация. Пока тот приближался, Боуден занялся тем, чтобы изобразить высокомерную ухмылку. Потом он вспомнил про Джеймса и постарался выглядеть более примирительно. Его массивная челюсть и тяжелые скулы вследствие этого скособочились и приняли брюзгливое выражение. По крайней мере, это тоже лекарь. Но если про Барри говорят правду, уместней было бы привести гробовщика.
– Джордж Вашингтон Карагеоргис. К вашим услугам, сэр, – пробормотал несчастный помощник.
Боуден возмущенно хмыкнул.
Джеймс стоял по струнке, девственно бледный, но с неколебимым достоинством. Он одевался несколько часов. На какую-то секунду Боуден испытал приятную гордость. Потом вспомнил о своих обязанностях и предложил бескровное решение напрасного спора. Честь юной леди не стоит жизни хорошего человека. Он закусил губу. Шарлотта Уол-ден – нахальная маленькая кокетка, которая наверняка не одному офицеру позволяла щипать ее соски и, возможно, делать что-нибудь похуже. Ее имя часто сопровождалось хитрыми улыбками и понимающими смешками. Джеймс собирался умереть ради треснувшей чашки, даже не ради приличного колбрукдейлского сервиза. Смешно. Боуден подумал о бессчетных веселых проститутках, которые ждали бы его прихода, всячески развлекали и не требовали отмщения за поруганную честь. Но вот этот ужасный санитар-полукровка официально его приветствует. Усы капитана Уильяма Боудена задрожали от гнева на безрассудство друга.
Нет, как он и боялся, Барри не хотел ничего обсуждать. Его секундант открыл отполированный ореховый ящик с подкладкой из синего бархата и парой дуэльных пистолетов с серебряной отделкой, штучный товар одного из лучших лондонских оружейников – Кэннона с Лестер-сквер. Осматривая оружие, Боуден заметил элегантный курсив инициалов:
Двадцать шагов. Повернуться и стрелять.
Практически в упор.
Джеймс уже превратился в призрак своего прежнего «я» и, взводя курок, не мог произнести ни слова. Они двинулись навстречу Барри в полной тишине, сквозь квакающие кусты и зловещий полумрак. Боуден уже воображал трибунал. Он был твердо намерен выставить Барри из колонии с клеймом безжалостного убийцы. Доктор спасал жизни одной рукой и убивал другой. Надо бы обнять друга в последний раз. Вдруг они оказались лицом к лицу с доктором.
