– Революция, сэр, – это самое значительное событие нашей эпохи. Мы с вами слишком молоды, чтобы помнить первую вспышку восторга, но нам посчастливилось видеть первые следы ее влияния в переменившемся мире.
Джеймс сидел открыв рот, слушая этот поток изменнических и подрывных речей. Барри славился тем, что выражал свои мысли с обескураживающей прямотой, но тут он превзошел все ожидания. Джеймс в отчаянии огляделся, ища свою фуражку. Если он не покинет немедленно это зеленое логово странных запахов, костяного фарфора, пушистых собак и революционных убеждений, он рискует описаться прямо на ковре. Собака понюхала воздух и заворчала. Оказавшись на улице, Джеймс нетвердым шагом скрылся за углом и долго мочился, прислонившись к зловещему гибискусу. Дорога до городка в светящейся, дрожащей тьме заняла у него почти час, и перед ним плыло огромное небо и бледное, овальное лицо Барри, бесконечное и таинственное, как вечность.
Джеймс думал о своем тезке всю дорогу. Этот человек был похож на ртуть – непостоянный, неопределимый, но все-таки прекрасный. Он так и не смог понять извращенную страсть Шарлотты. Женщина, в конце концов, должна влюбляться в нормального мужчину, не в существо за гранью добра и зла. Но он и сам подпал под чары Барри и сам понимал, что немного влюблен в человека, который имел прекрасную возможность его убить и не воспользовался ею.
Но что же все-таки произошло? Что же могло случиться на том роковом ужине, когда губернатора не было в доме? Чем кончилось дело? Барри был человеком чести. Он никогда не лгал. Он заявил без малейшей двусмысленности, что мисс Уолден – леди, заслуживающая уважения и почтения всякого мужчины, чья репутация безупречна. Он был так уверен в себе и в ее невинности, что был готов поменять слова на пули. Никакой уважающий себя мужчина не дерется на дуэли из-за шлюх. Либо Шарлотта Уолден солгала, либо Барри. Джеймс оставил попытки вообразить себе сцену страсти, которая и вправду далеко выходила за рамки его воображения. И постепенно он совершенно об этом забыл.
Вот что произошло на самом деле.
Взгляд слуги был слишком многозначителен. От Барри не ускользал ни один жест, ни один взгляд, даже напряжение спины или мышц шеи другого человека. Он мгновенно чувствовал перемену. И сейчас, по движению ресниц, по стремительности жеста слуги, отворяющего дверь, по его сдавленной улыбке Барри сразу понял, что сегодня ему предстоит не обычный ужин; что-то было не так. Он вошел в прохладный изразцовый коридор, где крошечный фонтан захлебывался редкими всплесками, а витая лестница уходила в темные верхние этажи. Все как всегда: звук фортепиано, смех Шарлотты, раздававшийся вдалеке, – обычное дело; но, когда Барри шагнул в яркую, модную гостиную, где на его вкус было многовато фарфоровых украшений, охотничьих портретов и китайских ваз, он сразу увидел, что именно не так. Она была пуста.
Лотта вальяжно сидела за фортепиано, весьма недвусмысленно открывая взорам свою знаменитую грудь. Ее брат, красивый и неуклюжий шестнадцатилетний мальчик с редкой порослью на подбородке, подбирал ей ноты и все путал. Он был одет в строгий черный фрак, но хихикал как школьник. Они не слышали, как открылась дверь. Когда обнаружилось, что Барри тихо стоит у другого конца ковра, они вскочили, возбужденные и смущенные, как двое детей, которых впервые знакомят с другом семьи. Шарлотта поскакала через всю комнату, начав кричать задолго до того, как оказалась в радиусе вежливого приветствия: «Доктор Барри! Простите, мы не слышали, как вы вошли. Мы просто дурачились. Как мило, что вы пришли. Так приятно видеть вас сегодня».
Она выпалила это все слишком поспешно. Потом обскакала его вокруг, как веселый пони, словно хотела впитать его с каждого ракурса. Барри приподнял бровь. Шарлотта вела себя слишком напористо и глупо, чтобы счесть это манерностью. С другой стороны, она еще никогда не выглядела такой хорошенькой и юной.
– Папы нет. Мы одни. Ему срочно пришлось отправиться на другой конец острова. Он предложил перенести ваш визит на пятницу. Я сказала, что так и сделаю. Но потом мне расхотелось. Здесь так скучно, когда никого нет.
Бедный братец, на голову выше доктора, но такой же гладколицый и бледный, стоял, глотая смех и вращая носком ботинка.
– Лотта ужасная хозяйка, доктор Барри. Хотите чего-нибудь выпить? Мы сделали прекрасный крюшон. Хватило бы на сорок человек.
Лотта ущипнула его, на лице ее отразилась досада.
– Джо, прекрати говорить, что я плохо развлекаю гостей. Я еще не начала. Он всегда меня дразнит и смущает. Садитесь, пожалуйста, доктор Барри. Не обращайте на нас внимания.
Она потянула Барри под яркий свет свечей и показала крюшон в огромной серебряной лохани. На поверхности плавали абрикосы и огурцы, и напиток был слишком холодный.
