Джеймс Миранда Барри полностью

Явление чайного подноса было чудом изысканности. Там стояли изящные светящиеся фарфоровые чашки, тонкие, как рисовая бумага; огромные круги лимона, нарезанные полумесяцами, были выложены на крошечных блюдцах по одному, сияющие щипцы для сахара были завернуты в крошечную кружевную салфетку с ручной вышивкой – две ласточки, летящие друг за другом раскинув крылья; серебряные ложечки и знакомые инициалы – Ф. де М. Джеймс уставился на эту прихотливую демонстрацию хорошего вкуса. Такое обслуживание сделало бы честь столу любой аристократки империи.

– Спасибо, Исаак. Я сам налью. Где пирог?

Исаак нагнулся и поднял еще одну льняную салфетку – не без картинности, словно матадор, – открывая прелестный набор пирожных.

– Пирога больше нет, сэр.

– То есть вы, Психея и мальчишки его сожрали, надо полагать, – весело сказал Барри.

Исаак стоял, таращился на Джеймса и скалился как ни в чем не бывало.

– Ну беги, – сказал Барри собаке, которая потрусила прочь из комнаты впереди Исаака.

– Я так понимаю, вы живете в офицерских казармах? – Барри подал Джеймсу чашку, и Джеймс уставился на крошечные, сильные руки, бледные, чистые, без малейшей дрожи, с золотым кольцом-печаткой на среднем пальце правой руки.

– Мм… да.

– Я предпочитаю независимость и уединение.

Голос Барри был тих и ровен, с тембром скорее мальчишеским, нежели мужским. В этот момент Джеймс подумал, не правдивы ли слухи. Может быть, Барри – и впрямь какой-нибудь гермафродит с невероятным интеллектом? Он ни мужчина, ни женщина, но что-то взял от обоих. У него грация и деликатность женщины, но храбрость и хватка мужчины. О храбрости Барри ходили легенды. Джеймс попытался привести мысли в порядок и не смог. В армии было немного мужчин, кто стрелял так же безошибочно и смертельно, как Джеймс Миранда Барри. Он и спасал, и отнимал жизни. Он владел каждым своим жестом и каждым словом. Он не знал ни сомнений, ни колебаний. Он приказывал, а не подчинялся приказам. Сам губернатор прислушивался к суждениям Барри. Но, несмотря на все это, он не был похож на всех остальных мужчин.

Джеймс тонул в зеленом чае, зеленом воздухе и зеленых комнатах, опьяненный бледным овалом лица Барри и странным, тяжелым запахом, окружавшим доктора. Барри говорил легко и добродушно. Джеймс расслабился. Он слышал, как полчища насекомых бьются о сетку. Смеркалось; Барри снова позвонил Исааку и попросил принести лампы. Собака тихо вернулась и прыгнула к Барри на колени.

– …Так что условия для операций весьма улучшились. – Барри погладил собаку. – Я пока не могу лечить там местное население. Но мы начали проводить начальную подготовку некоторых самых способных учеников.

Джеймс смотрел во все глаза, пока доктор говорил о работе и о своих планах по обустройству госпиталя. Чары заключались не столько в разговоре – разговор был о вещах практических, даже несколько специальных, выходивших за рамки понимания Джеймса во всем, кроме самых общих очертаний. В манере доктора было что-то причудливое, но Джеймс не мог понять, откуда это ощущение исходит. Что было в этом человеке такого гипнотического, странного, резкого – настолько, что это казалось намеренной тактикой обмана и соблазнения? Он предлагал Джеймсу еще и еще чаю, пока молодой офицер не забеспокоился, что его мочевой пузырь лопнет. Он страстно хотел оправиться, но не смел попросить разрешения ступить еще глубже в зеленое царство Барри, не смел и распрощаться.

Наконец, когда уже совсем стемнело, Барри отпустил его. Вставая, он осмелился задать личный вопрос. Он не знал точно, кто такой Барри, слышал только сплетни.

– Мы с вами тезки, сэр. – Джеймс помедлил. – Я правильно понимаю, что художник Джеймс Барри – один из ваших родственников?

– Да. Джеймс Барри приходился мне дядей.

– И – простите мою назойливость, но я заметил, что ваше серебро украшено инициалами Ф. де М. Правда ли, что вы имеете отношение к знаменитому аргентинскому генералу Франциско де Миранде?

Джеймс не посмел упомянуть пистолеты.

– Венецуэльскому. Генерал Миранда родился в Венецуэле. Да, он был моим покровителем. Он мне как отец. Он еще жив. Ему уже много лет, но ум его по-прежнему остер. Сейчас он занят важным исследованием по поводу положения несчастных негров на вест-индских плантациях. Я горд, что он, как и раньше, высоко ценит мои труды.

Это было сказано с необычной страстью. Впервые Барри чуть-чуть покраснел. Джеймс поклонился. Он искренне считал, что его следующая ремарка – просто дань вежливости.

– Я, конечно, не верил слухам, но мне говорили, что генерал Миранда сражался на стороне французов.

– В этом случае, капитан Лафлин, вам следовало верить тому, что говорят. Генерал Миранда был и остается истинным сыном Революции. Именно поэтому он поддерживал Бонапарта своей шпагой и своей жизнью. Он верил, как верю и я, что Наполеон был великим полководцем. Наполеон поднялся над Революцией, подавил ее злоупотребления, сохранил все, что в ней было хорошего, – равенство граждан, свободу слова и печати, – и только поэтому овладел властью.

Барри говорил тихо и внушительно. Джеймс побледнел.