– Черепом стань? – задумчиво повторила Молли. – А что, очень даже здорово. Мне подходит. Спасибо. – И карандаш ее заскользил по бумаге, а на губах заиграла улыбка.
– Как правильно написать «анемоли»? – чуть погодя задала вопрос Джилл. – Ну, в смысле, такой дикий цветок, – пояснила она, сочиняя послание к своей лучшей корзине и с каждой новой строкой все сильнее убеждаясь: носить любовь и признательность в сердце гораздо легче, чем пытаться выразить их в стихотворной форме.
– Не «анемоли», а «анемоны», пиши правильно, иначе над тобой станут смеяться, – хмуро поправил ее Гас, бившийся над своим посланием, в котором стремился выразить всю пылкость собственных чувств к той, для кого готовил корзину, но сделать это так, чтобы не вышло слюняво.
– Смеяться? Ну нет, – убежденно проговорила Джилл. – Человек, которому я пишу, никогда не смеется над ошибками других людей.
Джек грыз в тоске карандаш, у него вовсе ничего не сочинялось. Эд, наоборот, писал быстро, ни на мгновение не останавливаясь: похоже, стихи уже сложились у него в голове – и теперь ему оставалось лишь зафиксировать их на бумаге. Сидевшая рядом с ним Мэри улыбалась, пока писала дружеские строки, адресованные Ральфу; она беспокоилась, что того обойдут вниманием, а ведь доброту Ральф ценил даже выше, чем красоту.
– Ну а теперь давайте почитаем, что у нас вышло, – предложила Молли, заметив, что все уже отложили карандаши и готовы от души посмеяться как над своими, так и над чужими посланиями.
Мальчики тут же вежливо отказались, быстренько распихав собственные шедевры стихосложения от греха подальше в выбранные ими корзины.
– Давайте тогда я начну. – И, развернув свой листок, Джилл прочла:
– Ужасно мило и трогательно, – похвалила Молли. – У меня вышло совсем по-другому. Вы же знаете: я люблю, чтобы получалось смешно.
– Ну, Молли, если ты и впрямь пошлешь свое стихотворение, Гриф запомнит его на всю жизнь, а не то что до следующего первого мая, – сказала Джилл, после того как хохот мальчиков, единодушно признавших стихи «потрясающими», наконец стих.
– Вот и хорошо, – со смешком ответила ее подруга. – Кроме стихов, я ему приготовила еще один милый сюрпризик. Как только он начнет нюхать боярышник, сразу уколется о булавку. Это ему в ответ за кнопку, которую он засунул мне в резиновый сапог. Не сомневаюсь, он сегодня тоже для меня что-нибудь симпатичное приготовит, вот и хочу упредить удар, – объяснила она, оборачивая венком из искусственных цветов свою корзинку в форме каноэ[90].
– Теперь твоя очередь, – обратилась к Мэри Джилл, готовясь услышать что-нибудь очень сентиментальное.
– Вообще-то, в основном я писала только для тех, кто получит мои корзинки, – отозвалась она. – Но вот это маленькое стихотворение все же могу прочесть. Оно посвящено Ральфу. Он сказал, что одну из корзин собирается подарить своей бабушке, и это так мило с его стороны… Вот я и решила, что он обязательно должен тоже получить цветы. Ральф ведь всегда так добр к нам. – Все это Мэри проговорила с таким простодушно-невинным выражение лица, что никто из ребят даже и не подумал смеяться над ней.
– Он будет рад и наверняка сразу же поймет, от кого это послание, ведь ни у кого больше нет такой красивой розовой бумаги и такого изящного почерка, как у тебя. Да и корзинка прелестная. – Джилл указала на виртуозно оформленную корзину, выполненную Мэри в форме лилии с цветами внутри.
– Он любит красивые вещи даже больше, чем я, – очень серьезно проговорила она. – А корзинку в форме цветка я сделала потому, что недавно подарила ему одну из своих калл, которой он так восхищался. – При этом воспоминании Мэри не смогла сдержать улыбку.
