— Я всегда говорил, что Демон — означает душа. Я желал выразить в своем Демоне то многое, сильное, даже возвышенное в каждом человеке, что люди считают долгом повергать из-за христианских идей! — заговорил Врубель. — Но я глубоко ошибался в своем призвании. Я единственный человечишко в мире, который проявил столько злых и нечестных мечтаний… Моя душа — это Демон. Демон — это моя душа… Она всегда будет стремиться к нему, стремиться слиться с ним, как Тамара. И Христос будет плакать обо мне. И никто не сможет помочь мне! — внезапно перешел он на крик.
Он, несомненно, был в духе — точно действительно дух его Демона вселился в это невысокое хрупкое тело, в покрасневшие глаза, в красивые тонкие и нервные руки.
— Я закончу жизнь в аду клиники… но не в том беда. После смерти я попаду в настоящий ад. Я видел это… я видел свой ад… остаток жизни я должен обречь на телесные страдания, на искупительные упражнения… Но я ничего не смогу изменить. Я сделал нечто ужасное… нечто ужасное… я стал убийцей!
Чуб подошла к картине на мольберте и болезненно вскрикнула:
— Ты убил Машку!..
Богоматери с Машиным лицом больше не было — вместо нее благоухал свежими красками холст с циркачкой на белом коне.
Было непонятно, как можно так быстро записать одну картину другой. Но эта непонятность была неважной, другая — немыслимая заслонила все прочее.
— Но это же не Анна Гаппе! Это ты… — вскричала Даша, тыча пальцем в Акнир. — Ты верхом на коне!
— Я и на коня-то в цирке никогда не садилась, — ведьма безуспешно попыталась вырвать свои ладошки из рук художника — Врубель силой удерживал их.
— Мими… моя любимая… мы должны сказать всем правду… сказать, кто мы друг для друга… не лги ей… Коко тоже должна это знать…
— Миша, не надо, — взмолилась Акнир.
— Предательница! Шлюха!
Чуб с размаху ударила ведьму по щеке.
Акнир дернулась, отшатнулась и почувствовала, что летит в безысходную пропасть…
Она точно провалилась в глубокую яму, а затем еще в одну, и еще в одну. Провалы походили на приступы рвоты, когда тело сводит, потом выворачивает наизнанку, когда живешь от толчка к толчку и не контролируешь ничего, точно несешься по волнам горной реки и бьешься о камни — мгновения бездумной бессмысленности и бессилия между новыми схватками страданий.
А когда тошнота провалов отпустила, она увидела себя стоящей посреди коридора в печальном и желтом здании, увидела Врубеля, старого, худого, почти беззубого, слепого старика в грязной измятой рубашке, его тащили санитары, он корчился и кричал, тараща незрячие страшные рыбьи глаза.
— Нет… нет… я — бог. Я — Иисус… Я — Христос!!!
Врубель не мог протянуть руки к Акнир, но он тянулся к ней слепым взглядом, всем своим естеством, молил о помощи и кричал:
— Я Иисус… Помоги, помоги… я во Тьме… меня нет…
Она подалась к нему, но жуткий коридор психушки исчез.
Ведьма стояла в пустом Владимирском соборе, а поодаль, рядом с будущим алтарем возвышалась громадная фигура. Страшно высокая и худая женщина в синем платье Богоматери. Спина женщины была полусогнута, вздыблена, как у кошки, огромные черные глаза смотрели прямо на Акнир жутким, немигающим взглядом, ее рот открылся, ощерился длинными острыми волчьими зубами.
Женщина сделала шаг к ней.
Ведьма похолодела…
Женщина подняла руки и хищно согнула пальцы с длинными черными острыми когтями…
И веда знала, что силы этих медвежьих когтей достаточно, чтобы разорвать ее в клочья!
Женщина была огромна, как колонна, подпиравшая собор, и неумолима, как бог-потрошитель, обрекший всех грешников на страдания в аду.
— Ведьма! — крикнула женщина.
И бросилась на нее — с ужасающим криком Акнир выбежала из храма и увидела, что на улице день, ослепительный, солнечный, осенний… Но день этот чернее любой темной ночи, словно самый ужасающий, самый мучительный страх, который ей так и не удалось преодолеть до конца, восстал как мертвецы из могил, как отверженные духи из ада.
Ее мать лежала на ступеньках подобно большой сломанной кукле. Черный парик валялся рядом с пришпиленной к нему маленькой шляпкой, светлые золотистые волосы разметались по серым ступенькам… оторванная черная вуаль дрожала и билась на ветке соседнего дерева, как траурный креп во время похоронной процессии… клетчатое платье задралось, и были видны черные чулки, подвязки, беззащитная белая полоска кожи.
Все вокруг было залито кровью — серые ступени Божьего храма стали красными. Все тело Кылыны кровоточило.
Оно не было разрезано — и ее горло, и чрево, и то, что еще недавно таилось в нем, а теперь лежало вокруг, было разорвано длинными хищными зубами.
Отпрянув от ее удара, Акнир выскочила из крестильни. Опалив Дашу полным ненависти и непонимания взглядом, Врубель помчался за своей милой Мими.
