В Башне Киевиц было плохо и пахло странно, как в больнице, но хуже — к лекарствам примешивался гниловатый запах болотных трав, требухи, застоявшейся боли. Все полы были усыпаны какими-то травами, на окнах густыми гирляндами висели обереги — защитные узлы, связки растений. На кухне страшные седые старухи суетливо варили отвары, колдуя одновременно над десятком котлов и кастрюль.
Чуб вошла в круглую комнату Башни и оторопела. Помещение заполонили множество труднообъяснимых предметов — стопки книг, ковчеги с мощами, банки с живыми жабами и саранчой. В центре на высоком деревянном кресле-троне с резной спинкой восседала Маша — обнаженная, как на шабаше, с распущенными рыжими волосами, сияющими вокруг ее головы золотым ореолом. Ее босые ноги покоились на людских черепах, в руках была миска с коливом мертвых, на шее сиял золотой Уроборус, цепь-змея, кусающая свой собственный хвост, а лицо прикрывала страшная полумаска из темной сморщенной кожи… И даже сквозь прорези для глаз Даша Чуб смогла углядеть в глазах младшей из Трех кричащее отчаяние.
Рядом с троном стражем стояла Глава Киевских ведьм — Василиса Андреевна. Сзади, над кроваткой Машиного сына, тенью высился Мир Красавицкий.
— Что тут происходит?! — выдохнула Даша.
— Ясная Пани просит вас всех подождать! — мигом оценив ситуацию, громко объявила Василиса посетителям Башни.
Слегка поклонившись прибывшей, Глава ведьм молча вышла из комнаты, оставив двух Киевиц выяснять отношения друг с другом.
— Миша болен, — Маша устало сняла страхолюдную полумаску, ее лицо было покойницки бледным. — И я не могу его исцелить. Я боюсь, что он…
— Но ты ведь умеешь оживлять? — предвосхитила несказанное Даша.
— Если я не смогла исцелить его, думаешь, я смогу его оживить? — скорбно спросила Маша. — Я схожу с ума, — с неестественным спокойствием признала она.
— Не похоже, — сумасшедшие в понимании Чуб были буйными, а Маша — окостеневшей, неподвижной, полумертвой.
— Они все несут и несут мне целительные средства, семейные заклятия, духов из вдовьего болота. Катя побежала искать за Городом черную траву.
— А это еще что за черепушки? — Чуб ткнула носком ботинка в чей-то облезлый череп.
— Не обижай их, не надо! — вскрикнула Маша. — Ведьмы несут мне своих предков-целителей… Они все сейчас здесь. Но Мише ничего не помогает! Еще немного, и я позволю убить в полночь черную кошку, убить нашего кота Бегемота, чтоб только помочь сыну… Я просто не знаю, что делать!
— А убийство кошки поможет?
— Конечно же, нет, — младшая надела рубашку, натянула свои потертые джинсы, кроссовки, ее жесты были заторможенными. — Наша сила — сила Земли и Неба. Но те, кто не умеют брать ее от Великой Матери, берут ее иначе… из боли, из страданий, из страха. У страха тоже есть огромная сила, в страхе обычный человек может перепрыгнуть двухметровый забор, избить и даже убить противника вдвое сильнее себя.
Даша вспомнила, как буквально пятнадцать минут назад страх и отчаяние позволили ей пройти без заклятия из Прошлого в Настоящее, и кивнула.
— Большая сила есть и у боли, и у смерти… оттого и возникла низшая черная магия, оттого в их ритуалах убивают животных, используют языки повешенных, засушенные руки воров, чрево блудниц… Но мы — другие, мы берем животворящую силу самой Земли, и она намного огромней и бесконечней.
— Чрево блудницы используют для черной магии? — уловила самое актуальное Даша. — И для чего?
— Не помню… прости… Я все думаю, вдруг это проклятие Врубеля? И все его дети гибнут еще в малолетстве?
— Ну, уж нет! — опровергла Даша саму себя. — Наш Город, Киев, сам дал тебе твоего сына, а раз дал, не заберет. Скорее уж это проклятие Кылыны!
— Она приходила сюда… Это она наслала на Мишу болезнь. Ты что-то знаешь? Откуда ты пришла? — Маша наконец обратила внимание на Дашин «стимпанковский» наряд.
— Маша, прости меня, — покаянно опустила голову Чуб. — Я должна сказать… мы были в прошлом, в 1888 году… и там у Акнир роман с Врубелем… Хоть он любил тебя! И у меня есть доказательство, я его сфоткала. Но она как-то влюбила его в себя у меня за спиной… Мы пошли в Прошлое искать ее папу. А там Кылына, которая почти умерла оттого, что присушила себя к Врубелю. И все эти Провалля…
— Провалля? — Маша точно очнулась от летаргического сна. — Пожалуйста, расскажи по порядку!
Чуб начала подробный рассказ, тщетно стараясь не перепрыгивать с места на место. Маша тщетно старалась слушать ее, но то и дело оскальзывалась, проваливаясь в свои мысли, в отчаяние — уже бессмысленное, а потому еще более тяжкое и мучительное, ведь мысли порой все же зачищают от чувств, способных захлестнуть нас подобно океанскому цунами, снести нашу жизнь.
И было видно, что нет Маше сейчас дела ни до любви Врубеля, ни до его измены с Акнир, ни до угнетенного положения проституток и порядочных женщин — выслушав в пересказе обличительный монолог о клиторах, она лишь устало сказала:
