— Это цитата? Или ты читаешь заговор, потому что решила, что тебе, наконец, пора выйти замуж? — то ли пошутил, то ли подловил ее Мир.
Но Маша замялась, не нашлась что ответить, уткнулась носом в блокнот, и несколько секунд он молча смотрел на ее профиль, пергаментно бледную кожу и рыжие волосы, кажущиеся золотыми в свете огня.
— А я вот думаю, — сказал Красавицкий, — что сказки, где феи слетаются к колыбели новорожденного и дарят ему подарки, — имеют глубокий архаический смысл. Возможно, изначально это были души предков, которые в момент зачатия наделяют нового потомка своими дарами. И раз уж наш Миша — сын гения Серебряного века Михаила Врубеля, в эти дни он тоже может передать малышу свою гениальность.
«…или свое сумасшествие», — Маша не стала произносить это вслух.
Она сказала:
— Если бы ты был жив, ты бы стал отличным историком, Мир!
— И что мне мешает стать им сейчас? — пожало плечами привидение Мира Красавицкого, упрямо отказывающегося воспринимать свою смерть как проблему. — Я думаю так, — продолжил мысль он. — И ночь на Ивана Купала, когда был зачат наш Миша, — он бросил взгляд на младенца в кроватке, — и Деды́ считаются лучшим временем для зачатия, потому что на эти праздники Врата в мир иной открыты нараспашку. И только в эти дни представители Рода могут присутствовать при зачатии нового потомка, благословить его и поделиться с ним своей храбростью или умом… своими талантами…
— Или своими грехами?
Маша неодобрительно посмотрела на возвышающийся в самом центре поминального стола необычной формы пирог, принесенный утром Василисой Андреевной, Главой Киевских ведьм, вместе с прочими ритуальными яствами.
— Ты не обязана есть его сама, — утешил ее Мир.
— А я в принципе обязана есть его? — наежилась Маша. — Я слышала про эту английскую традицию… когда вместе с пирогом ты съедаешь грехи усопшего, тем самым освобождая его душу и помогая ей попасть в рай. Но понятия не имела, что Киевицы тоже наследуют ее.
— И тут, и на противоположном конце земного шара Дни Мертвецов отмечают на удивление похоже.
— Нет, я понимаю. — Маша встала и с несвойственным ей раздражением прошлась по комнате, продолжая недружелюбно коситься на пирог. — Обычно наследницей Киевицы становилась дочь или ближайшая родственница… логично, что на Бабы́ наследница поедала ее грехи, облегчая той загробную жизнь, а покойная Киевица обещала ей взамен свою помощь. Но бывшая Киевица Кылына — убийца! Которая к тому же мечтала убить меня. И я не хочу брать ее грехи на себя. И мне не нужна ее помощь… да она и не станет мне помогать. Если она и придет сюда, то лишь для того, чтобы опять навредить мне… Почему я должна ее звать?
— Пора гасить свет, — примирительно сказал Мир, снова берясь за книгу.
Маша подошла к выключателю, стало темно. Теперь комната была освещена только светом камина — огонь в очаге должен был погаснуть сам.
— «Тьма нужна нам, чтобы вернуться к истокам — к рождению и творению мира. Мать-Земля родилась из космической Тьмы, ребенок рождается из тьмы материнской утробы… Наше “я” рождается из Тьмы подсознания. Три вещи следует делать во Тьме: зачинать детей, познавать себя и творить магию, способную изменить этот мир…» — возобновил чтение он.
А Маша почувствовала колкие иголки озноба на плечах и коленях. Они с Миром были одни в полутьме, его облик казался сотканным из сумрака и огненных отблесков. Едва воцарившись в Башне, Тьма сразу породила тревогу и интригу, напряжение и притяжение, и вопрос, который почему-то ни разу не приходил к Маше при свете: «Когда погаснет огонь в камине и станет совсем темно, он подойдет ко мне? А я…»
— «Чтоб принять в Макошь-день Великую Мать, погасите огни… и вы поймете, зачем нужна Тьма».
Она поняла! Не умом, нутром поняла, почему Осеннее Макошье — период свадеб, зачатий, вечерниц и девичьего колдовства: Тьма — действительно идеальное время, когда и природа, и тело сами знают, что делать, нужно лишь не мешать им!
Она хотела шагнуть к Миру, запустить руки в его черные волосы, закрыть глаза и принять правду Матери-Макошь как единственно верную… но не сделала этого.
Ее остановил голос Мира.
— «Но лишь избранные могут использовать Тьму на Великую Пятницу. Ибо помни, есть у Макошь светлые ночи, а есть страшные — когда Тьма порождает лишь Тьму…»
Маша почувствовала опасность спиной, шеей, лопатками — точно воздух стал упругим и навалился на спину. Комната, высокие книжные шкафы, диван, кресла, камин точно изменили состав — став пружиной, сопротивляющейся тому, не названному, но ощутимому, навалившемуся на комнату Башни… Она не видела, не слышала, не чуяла, но ощущала его, словно само время стало упругим.
А потом случилось немыслимое — раздался глухой сильный удар, и через середину Башни прошла трещина, не по потолку и стене — трещина шла прямо по воздуху, будто круглую комнату Башни разделили пополам невидимым прозрачным стеклом, и стекло это треснуло, а на той, другой, стороне Маша увидела мертвую Кылыну.
