— Без трусов? С какого такого прибабаха? — презрительно переспросила Землепотрясная Даша.
— Это вчера вас носили на руках, а сегодня здесь новый дебют Мистрисс Фей Эббот. Узе завтрашним утром публика позабудет о вас. Позаботьтесь о себе, пока мозете, — Шуман скривился в сторону бородатой женщины-клоунессы мадам Пепиты, печалящейся в дальнем углу. — Если не зелаете закончить зизнь так…
— Почему бы и нет? — вскинула брови Даша. — Вы, милый, не в курсе последних тенденций. Про Кончиту Вурст не слыхали?
Хозяин цирка не понял, о чем она — понял главное:
— Не сметь дерзить мне!
Шамбарьер Шумана обвил Дашино запястье — обвил как змея, больно ужалив ударом.
— Либо делаете, как я сказал, либо — вон! У меня и без вас полный аншлаг. Мне не нузны неизвестно откуда взявшиеся своевольные девки.
— Я что тебе, лошадь?!.. — угрожающе взревела Чуб, наступая.
Акнир, удерживая, схватила ее за руку.
Мастер конной дрессуры усмехнулся:
— Нет-нет! Лошадь — благороднейшее создание, умное и прекраснодушное от природы. О вас я такого сказать не могу, — змея бича отползла так же быстро, как и напала, постукивая шамбарьером о ладонь, господин Шуман пошел по коридору.
Даша стояла, глубоко и громко сопя, держа перед собой руку с покрасневшим запястьем, и, судя по взгляду, желала директору отнюдь не здоровья и счастья. Акнир нежно взяла ее за ладонь.
— Прости меня. Потерпи немого.
— Не могу! Можно я колдону по нему?
— Можно. Но позже… Он получит свое! Но он — директор, весь цирк держится на его отношениях с людьми. Изменим его, изменим и отношения, и, возможно, изменим саму историю, ради которой сюда пришла… точнее еще не пришла моя Удача. — «Удачей» из соображения конспирации они договорились именовать на людях мать Акнир.
— И чё, ты согласна танцевать без порток?
— Ну, эта классика канкана — его самый цимес.
— Я не готова показывать цимес, хватит им цыцек. Ты в курсе, я вообще без комплексов, но мой цимес не для этого балагана эпиляцию делал!
— Боюсь, что придется, если Любовь и Удача сюда еще год не придут. — «Любовью» они нарекли гипотетического отца Акнир. Для конспирации. Хоть обе постоянно сбивались.
— Подумаешь — год. У нас хватит бабла хоть сто лет здесь прожить!
— Я ведь говорила…
— Дело не в деньгах — в конспирации, — уныло повторила сто раз оговоренное Даша.
— Нам нельзя привлекать к себе внимание, нельзя чересчур выбиваться из цирковых, иначе мама нас сразу приметит.
— И я должна для конспирации светить своим цимесом… Землепотрясно! А Шуман в курсе, что нас уже зовет к себе цирк Никитиных и антрепренёр Гулькин в Москве?
— Но Удача-то придет не в Москву и не в цирк Никитиных, а сюда, на Крещатик. Ты обещала мне помочь, — просяще напомнила Акнир. — И чтобы отыскать здесь Любовь, я должна как минимум понять, что тут делала мама.
— Да говорю я тебе: она пришла к Врубелю, — устало ответила Чуб. — Как и мы… Океюшки. Что у тебя там сегодня?
Желая отвлечься, Даша вырвала из рук Акнир букеты от ее обожателей. Втайне она даже немого завидовала юной ведьме: Коко — неприкрыто вожделели, Мими — писали стихи, пускай и дурного толка.
В первом букете лежало послание от студента Анемподиста Краснобубенского:
— Пошляк! — сморщила острый носик Мими, не оценив романтичнейшие поэзы студентика. Обычная шутка дореволюционных студентов, — пояснила она. — Прочти одни заглавные буквы сверху вниз…
Чуб прочитала и возмутилась:
— Да за такое Краснобубенскому надо по бубну!
Акнир заглянула в букет от второго верного обожателя — почтового служащего Люсинова.
К цветам всегда прилагалась записка с неподражаемыми стихами его собственного сочинения. Люсинов не подвел — повеселил и на этот раз:
прочла Акнир, и обе «сестры» с наслаждением заржали.
Переодевались они за занавеской в общей уборной, которую мадемуазельки делили с мадам Пепитой, балериной-акробаткой Марсель и прочим низшим цирковым составом. Сквозь огромные щели наскоро сколоченных цирковых помещений дул сквозняк и подглядывали все, кому не лень.
