Бывшая Киевица еле шевелила губами, как будто на губы ее давил многотонный слой воды. Медленно-медленно она подняла руку и указала на колыбель Миши.
— Не смей… Только попробуй! — грозово крикнула Маша.
— Владимирский… твое… Провалля… — сказала Кылына.
Маше показалось, что пространство рассыпалось — с тихим звоном опало на пол, трещина в воздухе исчезла… в углу стояло рассеченное трещиной зеркало.
И в том ином зеркальном пространстве Кылына склонялась над колыбелью ребенка.
— НЕТ! — закричало все внутри Маши. Схватив ближайшую статуэтку бронзовой богини Дианы, она ударила по зеркалу.
Стекло разлетелось на десятки осколков — они взвились в воздух, как остроугольная пыль. И Маша, и Мир одновременно бросились к ребенку в кроватке, закрывая его собой. Мальчик проснулся, заплакал — на его левой ладошке алел кровавый порез.
«Зеркало разбилось — будет беда…» — невольно вспомнила вечную истину Маша.
Младшая из Киевиц прошептала заклятие Воскрешения, восстанавливая зеркальную твердь, а вместе с ним и гармонию мира. Присела, поднесла к губам маленькую ручку сына.
— Ничего, ничего, — заклятие Воскрешения могло восстановить города, излечить мертвых, подняв их из могил — не то что небольшую царапинку.
А затем на глазах у нее случилось ужасное. Миша вздрогнул, изогнулся, зашелся плачем. Его лицо покраснело, кожа стала горячей, словно температура повысилась вдвое, тело сына превратилось в раскаленную печь, готовую пойти трещинами от чрезмерного жара.
— Мир! — закричала Маша в отчаянии. — Мир… Кылына отравила его!
— Гордость Парижа, неподражаемые и обворожительные сестры Мерсье, mademoiselle Коко, mademoiselle Мими и их веселые ножки. Смертельный эквилибристический трюк «Канкан на шесте». Исполняется без страховки! — громко огласил цирковой шталмейстер.
Публика зааплодировала, первые цветы упали на круг манежа, уже неделю француженки были главной сладостью — конфетой монпансье всей программы.
Две девицы в расшитых золотыми блестками розовых трико и коротких шальварах-фонариках, взявшись за руки, выскочили на манеж. Были они светловолосыми и светлоглазыми — но во всем остальном отличались настолько, что споры, склоки, драки, дуэли, мордобои и прочие сугубо местные виды дискуссий на тему какой образчик французской прелести вызывает наибольший аппетит успели стать делом привычным.
Старшая Коко была, как говорят у нас, «кровь с молоком» — феерическая грудь ее, большая, высокая, молочно-белая, подпрыгивала в украшенном шелковыми цветами корсаже и танцевала во время выступления свой собственный танец, да так, что и резвые, веселые, обнаженные ноги ее привлекали меньше внимания. Вторая же, Мими, тонкая как тростинка, гибкая как прутик, с осиной талией, брала особенной прелестью нераскрытого бутона, еще не испробованного пикантного французского блюда, а вызывающе васильковые глаза ее снились многим во снах разнообразного — и романтического, и эротического, и философического, и даже сапфического — содержания.
В руках у девиц были длинные шесты — в сверкнувшее молнией мгновение обе они разбежались, подпрыгнули и оказались на вершине стоящих перпендикулярно трехсаженных палок. Мими возвышалась на одной ноге, задрав вторую до самых небес и придерживая себя за тонкую щиколотку. Старшая, Коко, сделала изящную «ласточку», и при наклоне полушария в ее корсаже полуобнажились, заманчиво затрепетали, как два горячих, пышных хлебца, поданных «с пылу, с жару» честной публике прямо на блюде. Венский дамский оркестр под управлением господина Ульмана заиграл веселую мелодию.
Необъяснимым чудом удерживаясь на верхушке шеста, девицы взвизгнули громко и весело, послали пару воздушных поцелуев и принялись подбрасывать коленца в розовых чулочках, мило картавя разудалую песенку:
Ножки мамзелек в блестящих атласных туфельках с помпончиками поочередно взлетали вверх в парижском канкане. Высокие шесты подрагивали под ними, словно колеблющиеся от ветра деревья, но продолжали стоять. Как сестры удерживались на них, продолжая петь, плясать и рассылать воздушные поцелуи толпе, как могли рисковать жизнью так беспечно, так радостно, словно удерживаться на одной десятой дюйма не представляло никакого труда?
Как бы там ни было, эквилибристки полностью затмили цирковую царицу первых дней — наездницу Анну Гаппе и ее лошадь Зизи, выступающую в номере перед ними. И теперь все поклонники французских красавиц мечтали, что контракт с «гордостью Парижа» продлят еще на месяц, а лучше на целый сезон, и «веселые ножки» будут вновь и вновь радовать зрителей цирка Альберта Шумана, гастролирующего в Киеве с начала октября 1888 года и уже снискавшего здесь невероятную популярность.
Номер закончился. На манеж фонтаном полетели цветы.
