— И чего ты устала — стул тирличем брызгать? — буркнула Даша. Ее раздражал страх, который эта маленькая хрупкая женщина насылала на нее, словно порчу. Как наркотический дурман, помимо воли заставлявший ее, Дашу Чуб, казалось бы, без всякой причины нервничать, подрагивать, притопывать ногой.
— Управление душами мертвых забирает много сил, особенно в подобные дни, — сгладила грубость лестью Акнир. — Простите великодушно. Моя сестра чрезвычайно впечатлена вашим номером. Вы Королева некромантов!
Мистрисс неприятно улыбнулась:
— Я тоже не разочарована публикой. Я читала, летом вы с грандиозным размахом отпраздновали в Киеве 900 лет Крещения Руси, — некромантка нарочито скривила худое лицо. — А я вот уверена, именно в 1888-м начинается новое — совершенно новое время! Через два года весь Киев станет электрическим. В моем отеле уже есть электрический свет… и он все изменит! Все! И аплодисменты сегодня — тому доказательство. Раньше ведьмы и маги-алхимики отвергали Бога, и за это нас жгли на кострах. Но пришел прогресс… И теперь мы ничего не опровергаем — мы просто занимаемся наукой. Достаточно сказать не «магия», а «магнетизм», «месмеризм», «электрические импульсы», и слепые уже не кричат «сожги их!» — они рукоплещут нам. И с восхищением глядя на нас, сами низвергают Бога в душе. Я могу поспорить, что в 1000-летний юбилей христианской Руси все-все будет здесь по-иному… их Бог будет мертв. Электричество и все, что изобретут с его помощью, заменит слепым и Бога, и Дьявола! — она засмеялась.
А Даше Чуб стало до странности пусто от ее слов — не потому ли, что часть из них стала правдой и Мистрисс верно оценивала ближайшее будущее?
— Вы упоминали о сделке, — повторила главное Акнир.
— Сделка. Обмен! Я уже сказала той, первой, Кылыне… я готова поменять заклятие «vele», неизвестное вам, киевским, на проход в Провалля. Но Кылына, похоже, не знает, где он. А вы?
— Проход в Провалля… Какое именно?
— То, которое осуществляет желания.
— Нам бы и самим не помешало такое, — снова буркнула Даша. — А оно у нас есть?
— Его нет, — сказала Акнир. — Третий Провал — легенда.
— Кылына сказала то же самое. Значит, вы тоже не знаете, где это… узнаете, приходите ко мне, без церемоний. «Vele» — хорошее предложение.
— «Vele» — это?.. — приценилась на всякий случай Чуб.
— Лучшее заклятие для управления душами, — перевела Мистрисс. — Подобного нет даже в Книге Киевиц.
— А какое желание вы хотите осуществить? — спросила Акнир.
— Я хочу познать будущее.
— Для этого вам нужна лишь гадуница. Я предоставлю вам лучшую!
— Кылына сказала то же самое. Но мне не нужна гадуница. Мне нужен вход в Третий Провал. Я здесь до конца Дедо́в. Найдете его — приходите в любое время!
— Провал, Провалля, — повторила вслух Даша… — слова были знакомые, слышанные.
Услышать ответ Акнир оказалось трудней — ветер заполнил уши, как вода заполняет чаши. Фанерные афишные доски, на одной из которых громадным шрифтом значились и их имена — «Первый раз в Киев прибыли на короткое время mademoiselle Коко и mademoiselle Мими…» — дрожали на ветру. Деревянное, временное, хотя и весьма основательное здание цирка поместилось в сердце Крещатика на Думской площади — прямо в сердцевине подковы полукруглой городской Думы с архангелом Михаилом на шпиле. Подкова немного защищала от ветра, но стоило отойти на сотню шагов, и они утонули в шуме и свисте, как в волнах огромного океана.
— Бабы́ беснуются! — прокричала Акнир, безуспешно кутаясь в теплую шаль.
— Что-что? — Чуб попыталась перекричать ветер.
— …что-то не так, не по ним!
Киев освещали тусклые газовые фонари, лишь «Гранд-отель», «Шато», «Купеческое собрание», знаменитая кондитерская «Жорж» озарились дивным электрическим светом, сияющим ореолом подчеркивающим их статус заведений для шикарной публики… Прочий Киев тонул в мутной осенней тьме.
Одна радость — идти от цирка до нового дома было недалече. Они свернули на Козиноболотный переулок, прозванный местными улицей Козинкой, — здесь ветер был чуть тише, а вот брусчатка оставляла желать лучшего, грязь от вчерашнего дождя пластами липла к ногам, и из-за первого же угла перед ними образовался сомнительный типчик.
Тьма делала его полустертым, далекий свет единственного на весь переулок фонаря обозначал лишь детали — летнее, не по сезону, канотье на взъерошенной голове, старушечий платок на плечах и недобрый, не предвещавший ничего хорошего взгляд.
— Рупь или в морду! — не без аффектации объявил он печально известную присказку ночных киевских нищих.
В поминальные дни-задушницы Акнир упрямо подавала милостыню всем попрошайкам. «Неизвестно, в каком виде придут к тебе души предков, соберутся туманом, птицами прилетят за окно или в дом постучит толпа калик перехожих, — повторяла ведьма, — потому всем несчастным следует дать хоть грош в эти дни». Но мизерабли, просившие милостыню не при свете дня, а во тьме, и именовавшие себя «свободными художниками», мало чем отличались от обычных воров — отказывать им в подаянии было просто опасно.
