Под мерцающим в белом киселе фонарем Думской площади топтались две проститутки — одна маленькая с большими глазами и круглым, совершенно детским лицом, густо покрытым белилами, сделавшими ее похожей на огромную куклу, вторая годилась по возрасту ей в матери, а может, и была ею… Младшая махнула Врубелю рукой. Старшая лишь проводила голодным взглядом бесперспективного клиента, уже обзаведшегося сразу двумя мамзельками на вечер.
От Думской площади веером шли несколько улиц, весьма престижные в наши дни Михайловская, Малая Житомирская, Софиевская и пресловутый Козиноболотный переулок — нынче всем своим видом подтверждали небезосновательность страхов Коко.
Но Даша уже устыдилась собственных страхов. Как ни странно, здесь, на темных улицах Города, ей было менее страшно, чем в коридорах цирка, здесь сразу стало ясно, что бедным ночным бабочкам, кружащим под фонарем, грозят лишь реальные убийцы из плоти и крови, и хоть среди них вряд ли разгуливает знаменитый Джек, тем, кому нынешней ночью сделают «чик, чик-чирик», будет все равно, что случится впоследствии с их бренным, бесчувственным телом.
— Забудь все, что я сказала. Я — дура… Это была паника, — шепнула Даша Акнир.
— Обычная реакция на мощного некроманта, — успокоила ее ведьма. — Смертельный ужас. Иногда даже галлюцинации. А Мистрисс очень сильная, раз уж она может достать душу из ада.
— Мистрисс может отмазать любую душу от ада? Тогда нам точно нужно ее заклятие «vele»!
— Впрочем, — Акнир посмотрела через плечо, оглядываясь на двух проституток, — раз наша некромантка ищет Ирининскую церковь, между нею и Джеком есть кое-что общее.
Даша прищурилась, но не смогла измыслить хоть какую-то связь между церковью и маньяком, и обратила к Акнир вопросительный взгляд.
— Ты не поверишь, — ухмыльнулась Акнир. — Проституция. Пять веков назад в наказанье за верность христианской вере святую Ирину отдали в публичный дом.
— Не отставайте, — окликнул их Врубель. — Это опасно!
Он шел впереди, и его крылатое зелено-коричневое пальто с семью пелеринами развевалось от быстрого шага, и сам он казался в нем лишь огромным осенним листом, который вот-вот унесут холодные ветры.
— Не бойся, — тихо хихикнула юная ведьма под нос, — мы тебя защитим, если что…
Они прошли по дурному переулку. На улице шлюх не росло ни единого деревца. Низкорослые каменные и деревянные дома с закрытыми ставенками, еще не подозревавшие, как скоро их снесет очередная волна строительной горячки, были почти скрыты в белых туманных водах. Два фонаря — оставшийся сзади на площади и маячивший путеводной звездой впереди — горели бледно, безжизненно, а в белесой тьме, словно крысы, копошились сомнительные любовные пары, их «коты», местные нищие, обитавшие днем на церковных папертях, собирая дань милосердия с богомольцев, и те, кто не был милосерден ночами к проходящим мимо. И кабы «сестры Мерсье» Коко и Мими не представляли собой компактный вариант оружия массового поражения — возвращаться домой для них и впрямь было бы небезопасно.
Дорогу Врубелю перебежала толстая крыса, за ней неслась кошка — в темноте трудно было определить ее цвет. Но неожиданно, забыв про добычу, хвостатый зверь остановился, ощетинился, выгнув спину и вздыбив хвост, — кошка почуяла чью-то бесприютную душу.
Художник не заметил случившегося — он молчал большую часть дороги, что было совершенно на него не похоже.
— Ты сегодня не в духе? — догнала его Акнир.
— Может, и в духе, но не в святом — в злом и мятежном, — ответил Врубель уныло. — Все эскизы, которые я сочинил для Владимирского собора, забраковали… опять забраковали! — в отчаянии вымолвил он. — Фреску, написанную мной в соборе, признали негодной и постановили закрасить. Прахов говорит, для такого, как я, следовало бы построить отдельный собор, уж слишком мои работы особенные, слишком выбиваются. Видно, по мнению Синода, они не соответствуют понятию о благолепии храма. И я не знаю, что мне делать теперь. Ведь мне уже 32 года… еще полгода — и возраст Христа! И все кругом твердит мне: довольно обещаний, пора исполнения. Пора, пора стать солидным господином… А у меня нет даже некоторого запаса денег на жизнь. И никаких перспектив. И потому я снова не в духе. И потому все твердят, что у меня невыносимый характер и слишком рассеянный образ жизни… даже Анна Гаппе… А если уж и она… мне конец.
Чуб прислушалась, ей показалось, что она услышала сзади шаги — кто-то, скрытый туманом, идет вслед за ними.
— При чем тут характер? — твердо сказала Акнир. — Ты — гений! А большинство людей вокруг не понимают этого. Естественно, ты не в духе.
— Ты действительно думаешь так, Мимимишечка?
Чуб чуть не топнула ногой. Сказать мужику, что он гений, это, в понимании Акнир, не заигрывать?
Решительно оттеснив от Врубеля «младшую сестру», Даша, как обычно, попыталась взять быка за рога — прояснить все и сразу:
— Или ты из-за Анны расстроился? Ты же вроде сказал, что не любишь ее.
— Наверное, я никого не люблю… я лишь жажду спасения…
— Но ты сказал вчера, что любишь кого-то… какого-то человека? Это женщина?
