— О чем ты?
— А если его и не было? Если Врубель уже мертв?
— Конечно, он мертв. По нашему времени Врубель умер сто лет назад.
— Ты не поняла! — очевидное и ужасное навалилось на Дашу. — Вспомни, вчера он ел кутю, которую ты поставила для душек. И сейчас, когда мы шли, кошка шипела на него… так они шипят на покойных! И вчера я увидела его через окно… А теперь он исчез, словно призрак. Врубель мертв!
— Нет, он в Провалле…
— А что такое Третий Провал? Вход на тот свет! Ты сама говорила вчера. Место, откуда никто не возвращался.
— А если и меня уже нет? — сдавленно произнесла Даша.
И против воли в воображении снова всплыл могильный камень под старой ивой, «Дарина Чуб, 1888 год».
— Вдруг мы уже в аду? Потому мне так страшно…
— Лично я уже там, — Акнир, безуспешно вертевшая головой по сторонам, испытала приступ отчаяния: Миша провалился, испарился отец, все нити разом оказались оборванными. — Это полный провал!
— Провал… — повторила Даша и вздрогнула — вдалеке раздался короткий, разрывающий душу женский крик.
А затем свет резанул им глаза, ночь сменил день.
Они стояли посреди нарядной приморской улицы.
Моря не было видно, но почему-то не возникало сомнения, что оно рядом и улица стремится к нему.
— Мы… в аду? — оторопело спросила Даша.
— Не знаю…
— Если так, ад — не самое худшее место, — сказала Чуб. — Могу поклясться, что мы в Одессе!
Даша Чуб подошла к ближайшему дому, дотронулась до него, ожидая, что стена распадаться под ее рукой, но дом вероломно остался стоять — видимо, желая запутать ее окончательно.
— Одесса может быть адом? — крайне неуверенно уточнила она и ощупала свою грудь, проверяя, не растворилось ли ее тело в лиловых мирах.
— Одессы тут в принципе быть не может. Мы в Киеве! — Акнир выглядела не менее ошарашенной.
— …были в Киеве. Как мы здесь оказались? — Даша уже привыкла к переходам из времени во время, но из Города в Город! — Мы, по ходу, на Софиевской, — отметила она взглядом табличку с названием улицы.
Мимо прошла дама в шляпке с широкими полями, Акнир проводила ее внимательным взглядом и присовокупила:
— Примерно в 1900-х годах.
— Ты так землепотрясно рубишь в моде?
— Меня мама специально натаскивала. Мода — лучший ориентир для путешественников во времени.
— И ты не предполагаешь, почему Одесса 1900-х годов может быть твоим и моим адом? — Чуб упрямо смотрела на окружающий мир в ожидании подвоха.
Окружающий мир с любопытством смотрел на нее.
По брусчатке с шумом промчался сверкающий новеньким лаком «мотор» со щеголем в большой клетчатой кепке, зеленых перчатках и огромных защитных очках на носу. Еще одна дама с крупнокалиберным бюстом вела на поводке собачонку, похожую на перекормленную лысую гусеницу — лапы почти не были видны из-под жирных боков. На углу с плоской корзинкой стояла цветочница в соломенной шляпке.
А небо над ними было голубым словно головокружительный вальс… Цвела акация. Вверху парили чайки, и воздух был совершенно не киевский — похожий на легкое-легкое белое вино, от которого быстро пьянеешь и хочется смеяться не к месту и к месту.
Но, похоже, Акнир пребывала в совершенно ином — ужасающем месте. Ее лицо стало бледным, взгляд затравленным, глаза редкого василькового цвета — горячечными, как у больной.
— Ты не могла бы уже завязать с теорией ада? — раздраженно огрызнулась она. — Хотя версия у меня все же имеется, — ведьма щелкнула золотистой застежкой маленькой гобеленовой сумочки, достала свернутый в трубочку рисунок Врубеля и указала пальцем в нитяной перчатке на надпись в левом нижнем углу:
— Но сейчас не 85-й! Наверное, в 1900-х есть нечто такое, «что нам нужно знать»! — подняв палец, процитировала Чуб главную часть заклятия для всех временных путешественников.
Достаточно было им произнести «Именем Отца моего велю, дай то, что мне должно знать!» — Киев сам помещал тебя в необходимое место и никогда не ошибался в своем выборе.
— Ты ошибаешься! — впервые в словах уравновешенной не по годам Акнирам появились визгливые дрожащие нотки. — Мы здесь не потому, что произнесли заклятие, не по собственной воле и не по воле Города… мы даже не в нашем Городе. Мы в Провалле! В Третьем Провале, провались он пропадом! — едва не закричала она.
— Чего ты психуешь?
