Врубель молчал так долго, что Даша успела заподозрить его в еще более спорных грехах.
— Женщина, — ответил он наконец.
— Эмилия Прахова?
— Нет, я охладел к ней давно… другая… но для меня нет надежды… или есть? Как ты думаешь, Мими? Почему ты стоишь там? Прошу, подойди ко мне.
Он резко остановился, шагнул к Акнир и склонился к ней, спешно стащил с руки вязаную черную перчатку, осторожно дотронулся до ее щеки. Акнирам подалась к нему.
Чуб остолбенела, глядя на два романтических силуэта под ночным фонарем, — это было уж слишком! Слишком очевидно. Слишком бесспорно. Вот вам и «душевная дружба»! И где раньше были ее глаза?
Впрочем, помимо вопиющего видимого «слишком» было еще одно, невиданное — точнее, невидимое.
Тихая, еле слышная поступь сзади приближалась. Но шорох шагов съел слова Врубеля:
— Что мне делать, Мими? Они зарезали моего Христа! Забраковали его… Не знаю, как я мог допустить в эскизе какое-либо неряшество?.. Порой мне кажется, я очень недурно рисую. Нужно лишь отказаться от эпатирования, стремления гениальничать, и я перестану делать вздор! Все моя леность и вольнодумное легкомыслие… Быть может, мой Христос впрямь не вышел как надо? И Анна Гаппе сказала: может дело в том, что вы недостаточно любите его? А я ответил: а может, это он больше не любит меня? И после смерти я попаду в ад, о котором отцу рассказывал ксёндз…
«Ад… он тоже думает про ад… как и я? Он ведь тоже общается с Мистрисс!» — Даша вспомнила исходивший от Врубеля сладко-терпкий запах, который она приняла вчера за духи — так же пахла наливка Рябиновка.
Некромантка угощала и их, и его — для чего?
— Откуда у меня эта мания, что я непременно скажу что-то новое? Я мечтал иллюзионировать человеческую душу, будить ее своими образами от мелочей, от будничного… и потому вечно возносился душой в высшие сферы, и вечно падал. Я слишком смятенный духом, слишком флюгероватый, то верх, то вниз… — в отчаянии продолжил свое самообличительное самобичевание он, болезненный душевный надрыв, надлом звучал в каждом его слове. — Вот Котарбинский всегда в превосходном приподнятом расположении духа, все видит в наилучшем, наичудеснейшем свете! А я все проваливаюсь в какие-то бездны, провалы…
Он склонился почти к самым губам Акнир и застыл как статуя Родена. Акнир коснулась его груди и тоже застыла. И Даша застыла, не зная, что делать, как помочь сразу всем? И их тени застыли…
Но не все.
Именно сейчас, когда с паузой пришла неподвижность и тишина, Даша снова явственно различила шаги:
— Тук, тук…
Нет, слух не обманывал ее.
— Тук, тук…
Чуб резко оглянулась и увидела Тень.
Длинная тень двигалась к ним. Тень появилась из тумана первой, ее хозяин таился за мутной завесой.
— Тук, тук, — отзывалась брусчатка, принимая на себя подошвы чьих-то сапог.
Тень приблизилась. И Даша, наконец, смогла рассмотреть то, что ее отбрасывало…
Ничего!
Никого.
Пустое место…
Тень шла сама по себе. Тень, которую отбрасывала беспросветная Тьма, а не свет фонаря — от источника света тень падала бы в противоположную сторону! Точно так же, как голос в ее голове, снова зазвучал, словно сам по себе:
«Ты не поняла?.. меня уже нет… я во Тьме… как и ты… мне страшно… бойся ее… это ад… она — ад…»
— Тук, тук…
Двигаясь на мягких подошвах, Тень без человека прошла мимо них…и вдруг раздвоилась, точно ее рассекли пополам. Замершая, остолбеневшая Даша проводила фантасмагорию взглядом, безуспешно пытаясь понять: она действительно видит ее или все это — и голос, и тень — обещанная галлюцинация?
Уточнить было не у кого: ведьма смотрела только на Врубеля, Врубель — смотрел лишь на Акнир.
«Акнирам!!!» — хотела крикнуть она.
Но «сестрица» обернулась сама — встрепенулась, словно сзади раздался оглушительный залп трехдюймовой пушки.
— Кто здесь? — встревоженно вскрикнула ведьма.
Позабыв про Врубеля, про конспирацию, одним резким движением руки она разогнала туман — белое полотно, преграждавшее улицу, разорвалось и свернулось, как бумажный лист, подожженный с четырех сторон сразу. Небо над ними оказалось фиолетово-синим. И стало видно, что вдалеке, у поворота на площадь, в неверном свете второго фонаря стоит высокий человек в котелке и английском пальто — стоит неподвижно, глядя им вслед и презрительно кривя губы, дымящиеся дымом сигары — тот самый человек, нареченный ею отцом, за которым она отправилась в 1888 год.
Акнир рванула к нему.
— Стой, ты куда? — попыталась остановить ее Даша.
Акнир оглянулась — и этой доли секунды хватило, чтобы презрительный отец (?) юркнул в туман, из которого она его извлекла. Исчез, испарился…
В конце улицы не было уже никого.
И в ее середине — тоже!
Вместе с отцом Акнир исчез и их спутник, стоявший под вторым фонарем.
— Где Врубель?.. он же только что был здесь? — всполошилась Даша. — Миша! Миша!.. Он что, провалился?.. — Даша поняла, что сказала. — Он провалился? Он в Провале?.. исчез… Почему? Что он сделал?
— Он сказал слово «провал», — оторопело отозвалась Акнир.
— Сказал «провал» и провалился? Давай и мы попробуем… Провал. Провал. — Чуб огляделась и ощутила сомнения. — Он ведь точно был здесь?
