«Вот женщина, которая должна была быть с ним», – сказала себе Дженни, когда они исчезли. Последнее время она очень много думала о проблеме с женитьбой. В эти несколько лет она очень выросла интеллектуально. Все полученные от судьбы удары имели тенденцию пробуждать ее глубокий флегматичный дух и заставлять ее думать. Она обдумывала каждый шаг, который ей довелось сделать в жизни, раз за разом и снова. Иногда ей казалось, будто она долго жила во сне. В другие времена – будто она так до сих пор и не проснулась. Жизнь звучала в ее ушах примерно так же, как и нынешний вечер. Она слышала ее крики. Она знала ее основные черты. Но за всем этим скрывались тонкости и странности, утопающие одна в другой, словно неожиданные повороты сна. Отчего она была столь привлекательной для мужчин? Отчего Лестер с такой страстью ее преследовал? Могла ли она его остановить? Она думала о тех временах на 13-й улице Коламбуса, когда ей приходилось таскать уголь в корзине, – а сейчас она была в Египте, в величественном отеле, хозяйка многокомнатного номера, окруженная всевозможной роскошью, вместе с по-прежнему преданным ей Лестером. Сколько ему пришлось из-за нее вытерпеть! Ради чего? Неужели она настолько замечательна? Так говорил ей Брандер. Так утверждал Лестер. И все равно Дженни чувствовала себя неуверенно, не на своем месте, с пригоршнями не принадлежащих ей самоцветов в руках. Она вновь ощутила то же самое чувство, что испытала во время первой поездки с Лестером в Нью-Йорк – а именно, что долго так продолжаться не может. Ее жизнь обречена. Что-то обязательно произойдет. Она вернется обратно к простой жизни, боковой улочке, бедному домику, старой одежде. Невозможно, чтобы все нынешнее продлилось долго.
Потом она подумала о своем доме в Чикаго, о настроении его приятелей в обществе и осознала, что так все и выйдет. Ее никогда там не примут, даже если он на ней женится. И она могла понимать почему. Она глядела в очаровательное, улыбающееся, приветливое лицо женщины, с которой сейчас был Лестер, и читала в нем, что та, возможно, полагает ее очень милой, но не принадлежащей с Лестером к одному классу. Прямо сейчас, во время их с Лестером танца, Дженни говорила себе, что ему, без сомнения, нужен кто-то из подобных миссис Джеральд. Ему нужна женщина, выросшая в атмосфере, к которой он привык. В ней, Дженни, он не может особенно рассчитывать на знакомство с теми милыми мелочами, которыми всегда был окружен, и на привычку их ценить. Ее сознание быстро схватывало подробности, связанные с мебелью, одеждой, обстановкой, украшениями, манерами, формальностями, обычаями – но не врожденным образом. Ей не хватало легкости, такта, уверенности. И не было возможности их заполучить. Вернее, она была способна немедленно всем этим обзавестись, пожелай она стать резкой, решительной, жесткой и холодной, но она не могла такой сделаться, а если бы и смогла, это было бы неестественно и фальшиво. Да ей и не хотелось. Ее также мало интересовало светское общество. Она предпочитала вещи большие и простые – поля, деревья, такие существенные проявления природы, как солнце и дождь. Ее притягивала природная красота. Она была тоньше и куда привлекательней, чем люди, хотя и они каким-то образом в ней присутствовали, подобно древнегреческому хору, и тоже были прекрасны. Но Лестеру была нужна та, кто умеет стремительно адаптироваться, владеет тонкостями языка и фразеологии, способна на быстрый ответ и остроумные замечания – кто сходится с людьми, манерна, вежлива, знает, как сделать сотню изящных и милых действий и произнести сотню изящных и милых слов в течение часа. Дженни такого не умела, и Лестер это знал.
Она сидела там и думала обо всем этом, а потом странным образом решила, что лучше всего ей было бы умереть. Дома ждала Веста, это остановило ее, и Герхардт, но, не будь их, для Лестера и для всех остальных оказалось бы куда легче, если бы она умерла. Она столько всего успела повидать. Господи, если только подумать, она успела прожить замечательную жизнь. Отчего ей теперь не умереть?
Пока она сидела, перебирая в уме все эти странные мысли, Лестер танцевал с миссис Джеральд или, в перерывах между вальсами, сидел с ней рядом, обсуждая житейские тонкости, загадки отдельных личностей, характеры старых знакомых. Миссис Джеральд вспоминала места, где им вместе доводилось побывать, зрелища, которыми они вместе наслаждались, забавные привычки его отца и как хорошо бывало у него дома. Пока они танцевали под звуки прекрасной мелодии, он не переставал удивляться ее молодости и красоте. Разумеется, ее ум также выделялся в лучшую сторону. Она казалась не такой тоненькой, как прежде, но по-прежнему стройной и грациозной, точно Диана. В ее изящном теле присутствовала также и сила, а черные глаза были влажными и блестящими.
– Клянусь, Летти, – произнес он, повинуясь какому-то импульсу, – ты еще прекрасней, чем прежде. Таких, как ты, не бывает. С возрастом ты лишь делаешься моложе.
– Ты так думаешь? – с улыбкой глянула она ему в глаза.
