— Да хоть пятерых. Твой бюджет. Вернее, — твоего фонда.
— Для дискуссий надо набрать профессионалов, например — журналистов-международников, политологов. Можно в печать давать отчёты о проведённых дискуссиях, с оценкой результата дискуссии.
— Где же ты оппонентов найдёшь? — усмехнулся Андропов.
— Подготовим. У вас диссиденты есть?
— Диссиденты всегда есть.
— Начнём не с политики, а с экономики. Поднимим социальные вопросы: пьянство, наркоманию.
— Во-о-о-т. Там и поднимете тему Вудстокского рок-фестиваля.
— Эх, найти бы кого-нибудь из наших, кто был там… Или не наших. Может американских журналистов? Из коммунистов или просто лояльных Союзу. А? Пусть расскажут о жизни в США!
— Хм! Интересная мысль! Я подумаю! Можно из МГИМО выпускников к вам отправить.
— Правильно. А мы им вопросы позадаём. Кстати, полномочного представителя СССР в ООН Аркадия Шевченко[1] взяли?
— Взяли, — вздохнул Андропов, — С поличным взяли! Твой куратор и взял. Прямо в Нью-Йорке. Покололся, гад, там же. С семьдесят пятого года на США работал, стервец. Правда мы его уже с семьдесят шестого вели… Близкий друг Анатолия Громыко, кстати… Да-а-а…
— Сына министра иностранных дел? — удивился я. — Охренеть! И чего ему не хватало?
— В чистосердечном признании написал, что 'приобщившись к номенклатуре в 1973 г., он возненавидел режим, который действовал не в интересах народа, а лишь узкой группы партийной элиты. Стремиться к новым благам становилось скучно. Надеяться, что, поднявшись еще выше, я смогу сделать что-нибудь полезное, было бессмысленным. Перспектива жить внутренним диссидентом, внешне сохраняя все признаки послушного бюрократа, была ужасна. В будущем меня ожидала борьба с прочими членами элиты за большой кусок пирога и беспрестанная партийная возня. Приблизившись к вершине успеха и влияния, я обнаружил там пустыню".
— Сука! — возмутился я. — Не хочешь жить в номенклатуре, поменяй работу иди на завод! Растреляли?
— Пока нет, — вздохнул Андропов. — Громыко — старший землю роет.
— И что? Выроет что-нибудь?
— Дороется, — скривился Юрий Владимирович. — Вообще… Спасибо тебе особое за всех этим мерзавцев, что нам раскрыл. Мы тут тебе, э-э-э, «звезду героя» и орден Ленина у Леонида Ильича подписали. Но не обессудь. Вручать не буду, только покажу.
— Чего?! — мой рот раскрылся неприлично широко.
Андропов достал из стола обычную картонную папку с тесёками, развязал её, открыл, достал твёрдую «грамоту», встал и зачитал.
— Президиум Верховного Совета СССР, — читал Андропов указ, а у меня всё тело покрылось «гусинной кожей» и стало так холодно, что челюсти мои застучали друг о друга.
— Вот блять! — Мысленно выругался я. — При всём уважении, других слов нет! Нашёл же время! Сердце чуть не остановилось. И это с моим-то здоровьем!
Фамилия моя в указе не прозвучала. Сказано было просто — «по представлению председателя КГБ СССР от двенадцатого августа одна тысяча девятьсот семдесят восьмого года».
— Служу Советскому Союзу, — выдавил из себя я.
— Подпиши…
Он положил на рабочий стол какие-то документы. Я сел на стул, склонился над ними, но ничего не увидел. Из моих глаз текли слёзы.
«Культурная ситуация сегодня свидетельствует о том, что 'нация» и «национальная культура» не являются высшей ценностью именно для тех деятелей культуры, которые определяли развитие главных эстетических направлений и формировали главные концепты современности. Мы можем назвать такие из них, как геокультура, метакультура, глобальная культура, а с 90-х годов навязчиво присутствовала концепция «постколониального типа культуры», характерная для современной культуры после «перестройки».
Собственно, Дж. Сорос и создавал те многочисленные институции, которые и реально повлияли на экономику и культуру «новой России». Он не скрывал своих целей и задач: характеристика советского общества как «закрытого общества» (тоталитарного типа) была тем ключом, который взламывал советскую идеологию. Вместо «закрытого» было предложено «открытое», что само по себе привлекательно для большинства граждан. Но последствия «открытости» никем не были изучены, и никто из политических и культурных деятелей России не в состоянии был что-либо противопоставить антагонистической паре «закрытое — открытое» (об особом характере открытости русской культуры и философии как альтернативе соросовскому «открытому обществу», к сожалению, никто и не вспомнил)'[2].
Я проснулся в холодном поту. Перед глазами продолжали прыгать буквы, слоэженные в слова, прочитанные мной где-то в году двадцатом третьего тысячелетия. Эти слова поразили меня. Они демонстрировали глубину падения нашего общества. Закрыв глаза, я «дочитал».
