Леон танцевал очень даже неплохо. И за парящей в пируэтах парой приятно было наблюдать, вкрадчиво потягивая «ерш» с искрой воображения, высверкивающей как бы он сам, должно быть, корчился б на месте Леона, не окажись его под рукой провидения.
Расстались они опрятно улыбаясь друг дружке. Так что Лёша даже позавидовал в этот момент Леону. Но зависть частично была погашена улыбкой Джонсон, в которой просвечивала и таяла воском благодарность за оргию (сокр. от – «организацию»). Но чтобы добиться об зависть, он спросил Джонсон:
– Ты научишь меня танцевать?
– Конечно, научу, – подлетела та на волне эйфории. Но упала в любопытство. И улыбка не сходила с пораженного эдакой проказницей лица, а напротив – заходилось смехом. – Ты на меня смотришь так, – улыбнулась Джонсон, – будто знаешь обо мне что-то, чего я и сама о себе не знаю.
– Я знаю о тебе абсолютно всё! – заявил Лёша.
– Уже? – удивилась Джонсон. – И кто же меня сдал? – и избирательно огляделась вокруг, подозрительно сканируя тех, с кем он общался, пока она танцевала.
– Я вижу тебя всю целиком, – усмехнулся Лёша над её бытовым контекстом, – а не только твою заднюю часть.
– Заднюю? – ещё больше удивилась Джонсон, непроизвольно поправляя короткую шерстяную юбку.
– Твоё прошлое, – усмехнулся Лёша над тем, как забавно и низко для неё это прозвучало. – Да и ты знаешь из него только то, кем ты всё это время хотела бы себя видеть. Корчась ради этого перед другими, как Чарли Чаплин. А не то черно-белое немое кино, которое действительно с тобой происходило.
– И чего же, по твоему, я в себе не замечала? – озадачилась она.
– Из этих попыток узнать о себе ты сможешь понять только то, что не знала себя раньше так, как на момент узнавания.
– Тогда что же ты знаешь? – улыбнулась Джонсон, решив что все его слова это лишь каламбуры для заигрывания с нею и включаясь в игру. – И как я смогу себя познать?
– Мне нельзя тебе этого говорить, – улыбнулся Лёша загадочно, – ведь атрибутом познания является сомнение. А потому, пытаясь оправдаться, ты сразу же начнёшь себе противоречить. А затем – и мне. А я не хочу тебя менять. Ведь ты нужна мне такой, какая ты есть сейчас. А не та, какой ты являешься на самом деле.
– И какая же я на самом деле? – невольно удивилась Джонсон.
– Этого мне тем более нельзя тебе рассказывать, – усмехнулся Лёша. – Потому что вначале это направит твой познавательный рефлекс не в сторону твоей сущности, а в противоположную ей и постоянно пытающуюся её изуродовать действительность. Разочаровав тебя не только в твоих поступках, но и в данной тебе действительности вообще. Повергнув тебя в глубокий внутренний шок и отстраненность. А я хочу всегда видеть тебя только веселой и жизнерадужной!
– Всегда? – улыбнулась Джонсон. – Ты уже согласен на Всегда?
– Ангел мой, ангелы – это люди, достигшие светозарного состояния. А они всегда Всегда.
Ну разве мог он сообщить ей (во время всеобщей кутерьмы пьяного угара и куража), что подобно тому как Фил является воплощением Истины, она является воплощением Чистоты? Тем более, что Банан собирался… напоить её и попытаться сегодня же ею и овладеть.
И пока Банан собирался, подливая водки в её стакан, её вслед за Анной вновь оторвал от него кружащий по зале пары смерч эмоций.
Чтобы швырнуть их к нему лишь за новой порцией «бананового» коктейля.
– Почему ты всё время так хитро улыбаешься? – спросила Джонсон, вслед за Анной незаметно для бармена протягивая ему снизу стакан с пивом.
– Просто у меня такое ощущение, – улыбнулся Лёша ещё более хит'ро, подливая в него водки, – что я люблю тебя!
– Но ещё рано! – погрозила она пальчиком и сделала несколько маленьких глотков.
Ведь признание в любви ассоциировалось у Джонсон с постелью. И как Снегурочка из одноимённой сказки, она всё не решалась растаять в огне его пылких признаний. Боясь, что мечта выйти замуж тогда снова превратится в пар. Быть может, боясь его разочаровать? Ведь актуализация мечты ведет к её деидеализации. Особенно, если твоя Мечта ещё не столь умела. Или – ещё и не думала уметь?
Да и откуда ему было знать, когда надо влюбляться и до каких пор это скрывать? Ведь его прежние попытки освоения околоземного пространства неземной любви питались исключительно идеями Платона. А потому и получили строгое название «платонических».
– Знаю, – признался Лёша. – Я всё знаю. Но что я могу с собой поделать? Знание – лишь предпосылка опыта, а не его следствие.
– Надо себя сдерживать. Ради нас.
