Поражая его ещё и тем, как широко им удавалось открывать при этом свои перепачканные в помаде рты. Как бы предвосхищая и уже обещая ему и это в тех куплетах, смысл которых они и преломляли ему сквозь эту его банальную линзу восприятия их вокальной истерии. Втягивая его в свою историю – их персональных я.
Что потребовало от него тут же завести на каждую из них, на этих социальных животных, отдельные учётные карточки. Как бы они ни старались тут перед ним смешать их в одну потрёпанную колоду всех представительниц прекрасного пола в их сумрачное время «Меча и Орала»1.
Тем более, что меч у него, как известно, был. А вот орала не было. И уже давно.
Ибо это старинное слово давно уже выбыло из его употребления.
И во всю глотку орало теперь с новой силой напомнило их перепачканными в помаде ртами о его любимом оральском море, в котором он ранее так любил купаться. В ласковых волнах волнующих ласк. Когда какая-нибудь раскосая ласка нежно ластилась к нему и хищно показывала свои ослепительно белые зубы. И то и дело игриво его покусывала, делая наслаждение ею ещё более острым. Привнося в это впечатление от её игры свою перчинку.
Ведь наслаждение без боли не так впечатляет, как то неопределённое ощущение, когда ты и сам не знаешь, то ли она сделает тебе безумно приятно, то, вдруг, больно, слегка куснёт тебя, то снова заставит тебя об этом навсегда забыть и трепетно погрузиться в её глубочайшую нежность. Раз за разом, до самых её глубин. То вновь неожиданно вернёт тебя резцами острого наслаждения к своей реальности И, улыбнувшись, снова позволит тебе ненадолго о себе и обо всём забыть, покачивая тебя на этих ласковых волнах её игры в оральское море глубочайшей любви к тебе. Гораздо более откровенной и искренней, чем все те, кто позволял тебе уже без неё хоть как-то на этих волнах искриться её, её ослепительно яркими плазменными бликами экстаза! Закручивая тебя в белоснежные буруны воспоминаний: о её резцах! И если ещё и крича от боли и наслаждения, то – как чайки – в пронзающей душу тоске по былому счастью!
Но, конечно же, как истинный джентльмен, Лёша сделал вид, что внутри у него совершенно ничего не происходит. Предпочтя остаться для них совершенным, то есть – миражом, а не очередным куражом. Который ещё подумает над тем, стоит ли ему уплотняться и врываться в их сонно мурлыкающую реальность – прямо в спальню. И таять там у них на глазах. И – на устах. Короче, повёл себя как типичный самовлюблённый мармелад. Простите, – китайский мандарин. И его отвезли домой.
После того, как Василиск Иванович разменял родовое гнездо на две квартиры, на Первом и Третьем участках, сам Виталий обосновался на Первом, а его маман – на Третьем.
Когда Банан дал Виталию прочитать «Слепое кино», тот пригласил его спуститься на квадраты его маман и лишь там критически заметил:
– Если бы ты и в жизни был такой же умный, как в своей книге, – усмехнулся он. – Тебе б цены не было. Задним умом и дурак богат. А в жизни нужно соображать налету!
– Так я и пытаюсь стать умным «методом от противного». От того, каким противным я тогда был.
– И меня ты сделал тут каким-то монстром. Мне, конечно, приятно, что я тут такой крутой…
– Я просто сжал тебя тут до пары дней, – оправдывался Банан.
– Ну, так-то да, – задумчиво заметил Виталий, перелистывая тетрадку. – Всё, вроде бы, верно. Так-то оно и было, на самом деле.
– Но, думаю, дальше ты станешь ещё круче! Мне придется ещё сильнее тебя сжимать – в объятьях крепких фраз.
– Так ты что, и дальше писать собрался?
– Ну, да. Другой работы-то у меня нет. По крайней мере, пока. Да и не вижу я уже смысла работать на берегу.
– Ну, так-то, да. Там тебя и покормят. И жилье и робу дадут. Да и на работу далеко ходить не надо. Проснулся и – полетел! А если ещё и денег в конце рейса отвалят, то вообще – красота!
– А в рейсе-то делать нечего. Вот я и перепросматриваю своё недавнее прошлое, как на замедленной перемотке. Гоняя его туда-сюда. И наблюдая кто, где и как пытался меня использовать. В этом и смысл названия, что я постепенно прозреваю, пока его смотрю.
– А я-то думаю, что за «слепое» кино? Думал, ты исполняешь.
– Так что всё, что ты мне сейчас скажешь, может быть использовано против тебя в моём Высшем Судилище! Я серьезно!
– Да, ну тебя, – отмахнулся тот.
– Так я уже сейчас запоминаю эту сценку, чтобы потом описать её во всех деталях, – усмехнулся Банан. – Устроив тебе Судный День! Поэтому у нас тут не просто общение, а театр на дому. Так что приосанься и перестань уже ковырять в носу, – ударил он его по руке.
– Да тише ты, палец мне сломаешь!
– Никакого уважения! – усмехнулся Банан. – Раньше вообще боялись литераторов. Они ходили за всеми с блокнотиками и что-то там царапали. А в выходные в газете выходил фельетон с реальными героями их наблюдений. Так что литераторов просто шарахались и никуда в общество не впускали. Чтобы те не высмеивали их недостатки.
– Так вот ты чем тут занимаешься! – разозлился Виталий, выстреливая мизинцем в стенку. – Вынюхиваешь? Компромат на меня собираешь? А ну, вали отсюда!
– Что? – оторопел Банан.
