Но гулко грянул выстрел
Один смельчак упал.
За ним второй… десятый.
И снова грянул залп.
— Отход! Отход, ребята! —
Джакомо приказал.
Остыв, лежат патроны.
Устав, молчит народ.
Лишь раненые стонут
На бревнах у ворот.
Потом, взревев сиреной,
Увез их «Красный крест»
А прочих полисмены
Забрали под арест.
11
Сотни групп
И одиночек
Забастовке помогли.
От рассвета и до ночи
Делегаты к штабу шли.
Не смолкают телефоны.
Разгружаются тюки.
Восемь ящиков лимонов
Подарили моряки.
Полисмены мечут грозы.
Только руки коротки.
Овощей четыре воза
Подослали батраки.
Городских шоферов жены,
Свой объехавши район,
Снарядили два фургона
Сухарей и макарон.
Значит, знают
Все на свете
О бастующих теперь.
Шумно, дымно в Комитете,
День и ночь открыта дверь.
Шлейфы дыма поразвесив,
Смотрят почту мастера.
— Братцы! Это ж от Алессио!
От него конверт. Ура!!!
Пишет он: «Всем сердцем — с вами
Верю в вас не я один!»
Шлет значок на наше знамя.
Как же мы не победим?
Напиши ему, Джакомо:
Всех врагов своих сомнем!
— Дядя Джак, он — ваш знакомый?
Расскажите мне о нем.
— Что ж, садись, Джованни, слушай!
Не забыть его вовек!
Это пишет самый лучший,
Самый смелый человек!
12
Я рассказ начну, считай,
Сорок третьим годом.
Рим. Безмолвна «Вилла Тай».
Три слона над входом.
В кабинетах спят столы,
Посерев от пыли.
Здесь тайландские послы
Беззаботно жили.
Но, узнав, что ход войны
Стал для них конфузным,
Были выехать должны
Из страны союзной.
Был оставлен в доме том
Лишь слуга Алессио.
И смотрел забытый дом
Пусто и невесело.
Каждый день
Слуга чуть свет
Направлялся к рынку.
Вез его велосипед
Овощей корзинку.
Тормозил машину он,
Длинный, бледнолицый.
И отвешивал поклон
Служащим милиции.
Очень вежлив был чудак
С милиционерами.
Те хихикали в кулак
Над его манерами.
Был у них совсем как свой
Тот слуга с корзиной.
Кто же знал,
Что под травой
Притаились мины?
И морковка неспроста
Пышностью зеленой
Прикрывала паспорта,
Пули и патроны.
И лежал укроп вразброс
Нежно и пушисто…
И летели под откос
Поезда фашистов.
Рвали гитлеровских жаб
Тыловые вьюги.
В «Вилле Тай»
Был тайный штаб
Партизан округи.
13
Вечер.
Римская луна
Город осветила.
Спят над входом три слона,
Спит глухая вилла.
Переулок тих и сер.
Здесь в углу пустынном —
Кох, фашистский офицер,
И сержант Пепино.
Пьетро Кох вздремнуть не прочь
Во дворе под вязами,
Но за домом
В эту ночь
Им следить приказано.
— Я пройдусь, сержант, а ты,
У калитки дальней
Притаясь,
Садись в кусты.
Помни знак сигнальный!..
Скучно в медленной тиши.
Зябко.
Час четвертый.
На дорожке — ни души.
Дом молчит как мертвый.
В этом царстве тишины
И уснешь в два счета…
Вдруг он видит — Вдоль стены
В дом прокрался кто-то.
«Самый срок подать сигнал»,—
Прошептал Пепино
И рывком патрон вогнал
В глотку карабина.
Но… опять шаги слышны.
Чуть шурша травою,
От калитки
Вдоль стены
В дом метнулись трое.
Трет Пепино кожу век
И глазам не верит:
Восемнадцать человек
Прошмыгнули в двери.
Партизаны, стало быть…
Скрыть иль нет от Коха?
Кох не видел — можно скрыть.
Видел — будет плохо.
Звезд бессонный караул
Тает в небе мглистом.
Кох на лавочке уснул
И храпит с присвистом.
Разбудил сержант его,
Кашлянув нарочно.
— Что такое? — Ничего!
— Никого? — Так точно!
Солнце встало иа-аа крыш,
Разрумянив стены.
Здесь, Пепино, постоишь
И дождешься смены.
Из участка целый взвод
Кох прислал на смену.
А навстречу из ворот
Медленно, степенно
Вышел страж особняка,
Направляясь к рынку.
На руле одна рука,
А в другой — корзинка.
— А, начальство!
Мой привет!
Ношу — на багажник.
Сел на свой велосипед
И поехал важно.
— Вот артист! — сказал один.
Усмехнулись зрители.
— Этот вежливый блондин
Чем-то подозрителен.
Коха правая рука — Взводный Доменико
Крикнул:
— Пепе, чудака
Мигом догони-ка!
Тот догнал.
— Чего везешь?!
Слезь-ка, сделай милость! —
У слуги в коленках дрожь,
Сердце провалилось.
— Так и есть!
Одна трава!
Но трава на славу! —
И чуть слышно: — Голова,
Ночью жди облаву.
14
Ночью грянули: «Бот! Бот!» —
В дверь приклады ружей.
— Эй, блаженный идиот,
Выходи наружу!
Но в ответ за дверью тишь.
— Мы откроем силой!
— Отопри!
Не то взлетишь
Вместе с этой виллой!
Перешлеп разутых ног,
Шепоток за дверью:
«Пусть меня накажет бог,
Сонную тетерю!»
— Что колдуешь? Хочешь, гад,
В пекло без транзиту? —
Дверь открылась. — Очень рад
Вашему визиту.
Разъяренный Пьетро Кох
Подскочил к Алессио.
— Негодяй! Ты что, оглох?
Измочалю в месиво.
— Я снотворных много пью.
— Ну-ка, обезьяна!
Проведи в нору свою.
Где тут партизаны?
Покажи, облезлый гусь,
Где ты прячешь пленных?
— Партизан я сам боюсь,
Господин военный!
— Скажешь, в доме
Ты — один
Собственной персоною?
— Да, конечно, господин.
Вот клянусь мадонною.
— Ты мне клятвы эти брось!
Я уж, слава богу,
Вижу вас таких
Насквозь.
Обыскать берлогу!
Дом фашисты
Кверху дном
Весь перевернули.
Вот и снова за окном
Зорька в карауле.
Поднимается вдали
Солнце постепенно.
И ни с чем
Назад ушли
Злые полисмены.
Так потешился слуга
Над фашистским сбродом.
Пленных с виллы от врага
Вывел тайным ходом.
Прятал он запасы бомб,
Потайные рации
В дебрях римских катакомб
И канализации.
Утром
Вновь корзинку брал.
Вновь мелькали спицы.
И слуга опять кивал
Служащим милиции.
А победный день настал.
Не слугой-святошею,
Нет. Алессио предстал
Русским парнем Лешей.
А теперь
Он много лет
Из Узбекистана
В теплых письмах шлет привет
