Курьезная одержимость историческими личностями пробудилась во мне в девять лет. Все началось с президента Джефферсона. Другие девочки, включая Дженис, оклеивали стены постерами всяких поп-цыпочек с оголенными животами, а я свою комнату превратила в святилище любимого отца-основателя. После долгих мучений я научилась каллиграфически выводить «Томас» и даже вышила огромную букву Т на подушке, в обнимку с которой засыпала каждый вечер. К сожалению, Дженис нашла мой тайный альбом и пустила его в классе по рядам. Помнится, все выли от хохота над моими невообразимыми рисунками, как я стою у Монтичелло [24] в фате и свадебном платье рука об руку с очень мускулистым президентом Джефферсоном.
После этого все называли меня не иначе как Джефф, даже учителя, не подозревавшие, откуда взялось это прозвище, и не замечавшие, как я вздрагиваю, когда меня вызывают к доске. В конце концов, я вообще перестала поднимать руку и пряталась за распущенными волосами на задней парте, надеясь, что меня не заметят.
В старших классах с подачи Умберто я заболела античностью. Мои фантазии перескакивали со спартанца Леонида на римлянина Сципиона и даже - недолго - на императора Августа, пока я не узнала оборотную сторону этой их античной романтики. К колледжу я уже настолько глубоко продвинулась в истории, что моим героем стал безымянный пещерный человек из русских степей, охотящийся на мохнатых мамонтов и наигрывающий однообразные мотивчики на костяной флейте при полной луне в одиночестве.
Единственной, кто углядел в моих бойфрендах нечто общее, была все та же Дженис.
- Жаль только, - сказала она однажды вечером, когда мы пытались уснуть в палатке в саду, и она вытянула из меня все секреты в обмен на карамельки, которые вообще-то были мои, - что все они мертвее мертвого.
- Неправда! - запротестовала я, уже жалея, что рассказала ей обо всем. - Выдающиеся личности бессмертны!
Дженис только фыркнула.
- Может, и так, но кто захочет целоваться с мумией?
Как ни старалась моя сестрица, я все же испытала - не наваждение, но лишь привычный легкий трепет, узнав, что нагрянула домой к призраку Ромео. Единственное условие для продолжения наших высоких отношений - чтобы он оставался таким, как есть, то есть мертвым.
В концертном зале царила Ева-Мария, окруженная мужчинами в темных костюмах и женщинами в сверкающих платьях. Это был высокий зал цвета молока и меда, сверкавший элегантной позолотой. Для слушателей поставили примерно двести кресел, и, судя по числу собравшихся, свободных мест остаться было не должно. На сцене оркестранты настраивали инструменты, и, по-моему, нам угрожало пение крупной дамы валом платье, затесавшейся среди музыкантов. Как почти везде в Сиене, здесь не было ничего оскорблявшего глаз современностью, кроме одинокого бунтаря-подростка, явившегося в кроссовках и клетчатых штанах.
Едва я вошла, Ева-Мария подозвала меня царственным мановением длани. Приблизившись к группе людей, я расслышала, что она представляет меня своей свите, обильно употребляя прилагательные в превосходной степени, которых я вовсе не заслуживала. Через пару минут я уже была накоротке с «хот-догами» сиенской культуры, в том числе президентом банка Монте Паски, расположенного в палаццо Салимбени.
- Монте Паски, - объяснила Ева-Мария, - крупнейший меценат Сиены. Все, что сейчас нас окружает, было бы невозможно без финансовой поддержки ассоциации.
Президент банка посмотрел на меня с легкой улыбкой, как и его жена, цепко повисшая на руке супруга. Элегантность дамы затмевала ее возраст, и хотя я тщательно оделась для торжественного вечера, при взгляде на мадам поняла, что мне предстоит еще многому научиться. Банкирша даже шепнула это своему мужу - по крайней мере, мне так послышалось.
- По мнению моей супруги, вы этому не верите, - не без скрытого вызова пошутил президент. Акцент и некоторая театральность делали его речь похожей на декламацию лирических песен. - Возможно, мы производим впечатление… - секунду он подбирал слово, - слишком гордых собой?
- Не совсем так, - ответила я. Щеки у меня горели от пристального внимания собравшихся. - Мне лишь показалось парадоксальным, что существование дома Марескотти зависит от щедрости Салимбени.
Президент отметил мою логику легким кивком, словно соглашаясь, что высокие эпитеты Евы-Марии вполне оправданны.
- Да, это парадокс.
- Мир вообще полон парадоксов, - произнес кто-то у меня за спиной.
- Алессандро! - игриво воскликнул президент банка, внезапно переменив тон. - Вы обязательно должны познакомиться с синьориной Толомеи. Она невероятно… сурова ко всем нам. Особенно к вам.
- Не сомневаюсь! - Алессандро взял мою руку и поцеловал с наигранной галантностью. - В противном случае мы бы не поверили, что она Толомеи. - Он взглянул мне прямо в глаза, прежде чем отпустить руку. - Не так ли, мисс Джейкобе?
