Через щели жалюзи мало что можно было разглядеть, и пока я приладилась, в гостинице поднялся какой-то глухой шум. Другие постояльцы тоже повылезали из кроватей и с грохотом распахивали ставни, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит.
Осмелев от неожиданной коллективной поддержки, я открыла застекленную дверь, высунула голову и, наконец, увидела нарушителя спокойствия, выписывающего восьмерки под уличным фонарем. Я не сомневалась, что это был тот тип, которого я видела дважды: в первый раз он спас меня от Бруно Карреры, во второй — смотрел на меня через стеклянную дверь эспрессо-бара Малены. Байкер по-прежнему был одет в черное и шлем с опущенным щитком; кроме того, в Сиене мне еще ни разу не попался мотоцикл, похожий на этот.
Байкер повернул голову и заметил меня в проеме балконной двери. Рев мотора сразу перешел в тихий ровный рокот, почти заглушённый разъяренными воплями из окон и с балконов отеля «Чиусарелли», но мотоциклисту было все равно. Сунув руку в карман, он извлек что-то круглое, размахнулся и метко запустил мне на балкон.
Предмет приземлился у моих ног с неожиданно мягким звуком и даже отскочил и покатился, но вскоре остановился. Без дальнейших попыток к общению мой облаченный в кожу друг резко нажал на акселератор, и «дукати» рванулся вперед, обеспечив хозяину хорошие шансы вылететь из седла и приземлиться на спину. Через несколько секунд мотоцикл исчез за углом, и тишину нарушали лишь смех и брань других постояльцев.
Минуту я стояла неподвижно, прежде чем решилась поднять сверток и вернуться в номер, плотно прикрыв за собой балконную дверь. Включив свет, я увидела, что это теннисный мяч, обернутый листком прекрасной дорогой бумаги, скрепленной цветными резинками. Рукописное послание, выведенное сильной, уверенной рукой, было написано темно-красными чернилами любовных писем и предсмертных записок самоубийц.
«Джульетта!
Прости мою осторожность, у меня на это есть причины. Скоро ты все поймешь. Я должен поговорить с тобой и объясниться. Давай встретимся на смотровой площадке Торре дель Манджия в 9 утра. Никому не говори.
Ромео».
Затем хочу сойти в обитель смерти,
Чтоб увидать еще мою супругу;
Но главное — чтоб снять с ее руки
Бесценный перстень.
Сиена, год 1340-й от Рождества Христова
В ночь после роковых Палио тело юного Тебальдо Толомеи разместили в церкви Святого Христофора, через площадь от палаццо Толомеи. В знак дружбы мессир Салимбени заехал, чтобы накрыть мертвого героя шелковым знаменем и обещать безутешному отцу, что убийца скоро будет схвачен. На этом он извинился и ушел, оставив семью Толомеи наедине с их горем, задержавшись лишь затем, чтобы перекреститься перед алтарем и окинуть взглядом стройную фигуру Джульетты, очень соблазнительно преклонившую колени у дрог своего кузена.
Женщины семьи Толомеи собрались в тот вечер в церкви Святого Христофора, рыдая и молясь вместе с матерью Тебальдо, а мужчины бегали взад-вперед по церкви и палаццо с тяжелым от выпитого вина дыханием, ожидая возможности свершить правосудие над Ромео Марескотти. Когда Джульетта слышала долетавшие отрывки приглушенных разговоров, ее горло сжималось от страха, а глаза наполнялись слезами при воображаемом пленении и казни человека, которого она любила, за преступление, которого он не совершал.
Во благо ей послужила замеченная всеми глубокая скорбь по утрате двоюродного брата, с которым она ни разу не обменялась и парой слов. Слезы, которые выплакала Джульетта в тот вечер, смешивались с ручьями влаги из глаз ее кузин и тетушек подобно потокам, впадающим в одно озеро; при виде такого полноводия никому не пришло в голову докапываться до его истока.
— Все убиваешься? — сказала тетка Антония, на мгновение подняв голову от собственного торя. Джульетта рыдала в край палио, которым был накрыт Тебальдо. — Так-так, убивайся! Если бы не ты, этот ублюдок Ромео никогда бы… — Не договорив, монна Антония вновь разразилась потоком слез.
Джульетта потихоньку отошла и, выбрав скамью в углу потемнее, встала на колени.
Одинокую и несчастную девушку обуревало мучительное искушение сбежать в чем есть. У нее не было ни денег, ни защитника, но с Божьей помощью она надеялась дойти до мастерской маэстро Амброджио. Однако улицы Сиены были запружены солдатами, искавшими Ромео, а выход из церкви охраняли стражники. Только ангел — или призрак — мог войти или выйти незамеченным.
После полуночи она случайно подняла глаза и поверх сложенных в молитве рук увидела брата Лоренцо, обходившего скорбящих у тела родственников. Это ее удивило. Она слышала, как слуги говорили о монахе-францисканце, который помог Ромео спастись в Боттини сразу после Палио, и предполагала, что это был брат Лоренцо. При виде чернеца, спокойно ходившего по церкви, утешая плачущих женщин, Джульетта ощутила в груди тяжесть разочарования. Кто бы ни помог Ромео спастись, это был незнакомый ей человек, которого она, скорее всего, никогда не узнает.
