Ей оставалось только взять поднос, сходить за похлебкой и высматривать Типпи; но та уже поджидала ее у стола, размахивая руками. Тело Джулии, не полагаясь на ее мысли, само изобразило энергичную походку. Потом она даже завела какую-то партийную трескотню и, с жадностью глотая съестное, держала под наблюдением входную дверь на случай появления О’Брайена. Он так и не появился; зато она убедилась, что в нервозном состоянии может принять за О’Брайена любого мужчину какого угодно роста и телосложения. Под конец она извинилась перед Типпи за свой непотребный вид, объяснив, что упала с велосипеда неподалеку от места взрыва.
— Вообще-то, сейчас хочу домой сгонять — переодеться, но я мигом. Ты не против?
Хвала Старшему Брату, Типпи не возражала. Добавила, что сама заядлая велосипедистка. У нее даже глазки заблестели — так она старалась показать себя с хорошей стороны. На работе Джулию любили… если бы только от этого что-нибудь зависело!
Она беспрепятственно выскользнула из миниправа, а поездка по городским улицам позволила ей снять напряжение. Здесь наконец-то она избавилась от наблюдения и могла не скрывать никакие гримасы отчаяния. В общежитии она резво проскочила мимо Аткинс, оживленно выкрикнув: «Опять грохнулась, представляете?!», и помчалась прямиком в раздевалку. Без оглядки на телекраны — сейчас они беспокоили ее менее всего — она разделась догола и вымылась повторно, уже над раковиной саможита. По ходу дела заметила, что у нее начались месячные, и вытерла первый кровянистый след, потом вернулась к шкафчику и распахнула дверцу. В тот миг, от радости, что на полке оставалась чистая подкладная ветошь, она едва не проглядела бумажонку, брошенную внутрь через вентиляционное отверстие. А когда увидела, рассудок отказался этому верить. Такого ведь не может быть: просто померещилось — нервишки разыгрались. Однако бумажка не исчезала, и Джулию охватила жгучая досада. Неужели Вики не извлекла для себя никаких уроков? Неужели все в этом мире задались целью прикончить Джулию?
Дверца сама по себе полностью открылась, и записка определенно попала в поле зрения телекранов: теперь было бы слишком рискованно пытаться ее спрятать. Бумажку удалось изъять как бы невзначай, но по прочтении текста Джулия остолбенела.
Вытаращив глаза, она стояла не меньше минуты и не могла придумать, как отреагировать, чтобы не вызвать подозрений. Когда же наконец она сунула записку в карман и продолжила одеваться, у нее подогнулись ноги, а туловище сжалось в оборонительной позе. В горле першило от подступивших слез.
Это была та самая записка, которую передала ей Эсси, — с домашним адресом О’Брайена. Только теперь там добавилось сообщение, выведенное другой рукой, незнакомой Джулии. Почерк элегантный: жирные черные буквы столь идеальны, что недолго и усомниться в человеческом участии. Изощренные, любопытной формы завитушки соединялись тончайшими изогнутыми линиями. Это было рукотворное послание от более высокой цивилизации; оно напоминало, что каллиграфия сродни рисованию, а тонкая каллиграфия — сродни изящным искусствам. В нем говорилось:
Джулию лишь однажды занесло в район, населенный внутрипартийцами. Ее включили в группу детей-сирот, которых привезли туда для вручения почетных венков партийному руководству. Среди награжденных оказался будущий начальник Вики, зампред Уайтхед, в ту пору — глава комитета по сельскому хозяйству. Он пригласил двух осиротевших девочек остаться на торжественный ужин, и Джулия неимоверно огорчилась, что не попала в число избранных. Правда, ее обида улеглась и вместе с тем трансформировалась, когда по прошествии нескольких дней стало ясно, что девочки уже не вернутся. Вскоре из классных журналов исчезли их фамилии. Когда соседка Джулии по комнате неосторожно спросила, что с ними приключилось, ей задали жестокую порку.
В том возрасте Джулия воображала, будто каждый член внутренней партии занимает Хрустальный дворец, только уменьшенных размеров, но впоследствии была немало разочарована, увидев, что живут они, как и все остальные, в многоквартирных домах. Теперь она более отчетливо распознавала наглядные признаки роскоши. В районах, населенных членами внешней партии, почти не было деревьев: в военное время уход за ними считался недопустимым излишеством. Здесь же, напротив, деревья росли вдоль всех улиц. Множество домов украшали декоративные кованые ограды, тогда как в остальных городских районах все железо давно пустили на металлолом. Даже перед самым закатом в окнах брезжил свет. Затемнения не предусматривалось. Ни один фасад не пострадал от бомбовых ударов; кварталы, свежие, побеленные, тянулись непрерывными рядами.
