Александр Дюма, который плавал по Средиземному морю на своей яхте, направился к Сицилии, как только узнал о походе. Он начал публиковать в «Siecle»[29] «Мемуары» Гарибальди; «переписанные» Дюма, они будут пользоваться широчайшим успехом. Даже «Revue des Deux Mondes»[30] пишет, что «Гарибальди как никто подходит для этого броска, или, чтобы лучше выразиться, для похода на юг Италии, потому что он один может увлечь за собой достаточное количество волонтеров, загоревшихся его огнем, воодушевленных его решимостью. Только он один способен бросить вызов растерявшейся европейской дипломатии, осуществить эту диверсию, не навлекая на себя бурю немедленных репрессий, так как его безграничная дерзость и независимость, его привязанность, столь же фамильярная, сколь искренняя, к королю Виктору Эммануилу, воплощает в себе само итальянское единство в том, в чем оно наименее несовместимо с общим порядком, — с монархией».
Эти статьи, как и те, которые обличали королевский режим обеих Сицилий и его варварское правительство, способствовали успеху гарибальдийского предприятия, поддержанного общественным мнением. Так Виктор Гюго на острове Джер-сей, где он по-прежнему живет в эмиграции, клеймит в одном из своих лучших политических текстов царствование Франциска II.
«Обратите внимание, это живая история, следовало бы сказать, кровавая.
В Неаполитанском королевстве — только одно учреждение: полиция. В каждом дистрикте есть своя «палочная комиссия». Два сбира, Ажосса и Манискало, царствуют при короле; Ажосса избивает Неаполь, Манискало избивает Сицилию. Но палка это всего лишь турецкий способ воздействия; у этого правительства есть, кроме того, еще способ, применяемый инквизицией, — пытка. Да, пытка. Послушайте, сбир Понтилло усаживает задержанных на жаровню и зажигает под ними огонь; это называется «пламенное кресло».
Другой сбир, Луиджи Манискало, родственник начальника, изобрел прибор; в него помещают руку или ногу жертвы, поворачивают гайку, и конечность раздроблена; это называется «ангельская машина». Есть тиски, с помощью которых раздробляют пальцы рук; есть ворот, сжимающий голову […] Иногда удается спастись; Казимиро Оросимано бежал; его жена, сыновья и дочери были схвачены и вместо него посажены на раскаленное кресло. Рядом с мысом Зафферано есть пустынный пляж; на этот пляж сбиры приносят мешки, в мешках люди; мешок погружают в воду и держат до тех пор, пока он перестанет шевелиться; тогда мешок вытаскивают и говорят тому, кто в нем находится: «Признавайся». Если он отказывается, его погружают снова. Так погиб Джованни Вьенна из Мессины. В Монреале старик и его дочь, беременная женщина, были раздеты донага и погибли под ударами бича.
Господа, все это сделал молодой человек двадцати лет. Молодого человека зовут Франциск II. Это происходит в стране Тиберия […]
Необходимо было освободить этот народ; я сказал бы даже, необходимо было освободить этого короля. Это взял на себя Гарибальди […]
Есть ли у него армия? Нет. Горсть волонтеров. Военное снаряжение? Никакого […] Пушки? Только отбитые у врага. В чем его сила? Что приносит ему победу? Что на его стороне? Душа народа […] Горстка его людей побеждает полки, его оружие заколдовано, пули его карабинов побеждают пушечные снаряды; с ним Революция; и, время от времени, в хаосе битвы, посреди дыма и молний, как будто он гомеровский герой, за ним видна фигура богини».
Эта речь дает представление о том, как велика популярность Гарибальди. Образы, символы, которые он вызывает, возвращают к жизни революционный дух. А во Франции еще не смолкло эхо баррикад, разгромленных императором Наполеоном III, но непокоренных.
Парижские газеты — осторожно, так как может вмешаться цензура — приглашают французов принять участие в походе или поддержать его подпиской. Задаются вопросом о шансах предприятия на успех, но вызванное им сочувствие сильнее критики.
Сам император Наполеон III, по словам Мери-ме, раздражен этой инициативой, мешающей ему отозвать из Рима французские войска, но в глубине души «любит романы и приключения», а что такое поход «Тысячи», как не приключение?
Однако людей порядка не удается увлечь надолго: Гарибальди смутьян, и какое-то время спустя Наполеон III воскликнет: «Я очень хотел бы отделаться от Гарибальди; хоть бы он холерой заболел!»
К досаде Наполеона III, Гарибальди чувствует себя прекрасно. Даже ни одного приступа ревматизма, как будто деятельность — лучшее из лекарств. На борту «Пьемонте» он готовит свои прокламации, размышляет и ищет уединения.
Плавание проходит спокойно. У берегов Сицилии на лодках подплывают рыбаки и подтверждают, что в порту Марсала гарнизона нет, что два неаполитанских судна только что его покинули, уйдя на утреннее патрулирование, и осталось два английских корабля.
Полоса удач, которыми нужно воспользоваться.
