Хм… вот про Колобка не буду. Вообще эта сказка ходила в нескольких вариантах, отличавшихся лишь размерами разрушений, причинённых главным героем проклятой Англии. А вот версия для взрослых, напечатанная тайно неизвестным дельцом, разнилась существенно. Там Лондон сгорел в адском пламени, а беднягу короля использовали содомским способом его же подданные. Срамота, одним словом… Я даже от гонорара отказался, оставив на память десяток авторских экземпляров.
— А песню хотите?
— Хотим! А какую?
— Про ёлочку.
— Страшную? — уточнил младший сын.
— Ёлочки страшными не бывают.
— А песенка страшная?
— Добрая.
— Тогда можно.
Незатейливую мелодию Мария Фёдоровна заучила неделю назад, а слова я хорошо помнил:
А теперь пойдёт чистая импровизация.
В детских глазах испуг. Переживают, и это правильно.
Смолк рояль, и в зале наступила тишина. Цесаревич Николай, с уважением посмотрев на зелёную лесную красавицу, негромко произнёс:
— Так вот ты какая, оказывается.
Мария Фёдоровна, не слышавшая слов песни до сего момента, с подозрением прищурилась:
— Павел, это твоё сочинение?
— Душа моя, ну как ты могла такое подумать? Песня народная, и я совершенно не притязаю на чужую славу. Своей хватает, однако.
— Точно-точно?
— Да чтоб прямо на этом месте провалиться!
Императрица посмотрела под ноги, словно ожидая немедленного исполнения обещания. Никто не проваливался.
— Но против опубликования в газетах возражать не будешь?
Супруга в ненависти ко всему английскому порою переступает грань разумного, и готова говорить об этом даже сегодня ночью.
— Да сколько угодно, пусть печатают.
Удовлетворённо кивает. Кажется, она стала русской более меня самого. Однако и у этого есть свои плюсы — введённые Марией Фёдоровной в моду старинные фасоны благородно сказались на облике и благонравии высшего света. Почему столь странное сочетание? Всё объясняется просто — выглядевшие в немецких или французских платьях страшными толстухами, в новом наряде женщины превращались в сдобных особ, а сарафан лишь подчёркивал приятную дородность фигуры. Метаморфозы… Известные безудержной блудливостью дамы приобретали вид невинных дев, и подступиться к таким с недвусмысленными предложениями стало чревато расцарапанной в кровь мордой. Примеров тому немало.
Где-то через час, заполненный игрой в фанты, томной итальянской арией в исполнении императрицы, и показательной рубкой свечей с канделябров сержантом Нечихаевым, Мария Фёдоровна спохватилась:
— Боже мой, детям давно пора спать!
Пожалуй, я поторопился с определением степени русскости. Нет пока в ней должной широты души и слишком глубоко въелась немецкая любовь к излишнему порядку. Глядя на погрустневшие мальчишечьи лица, решительно возразил:
— Команды «отбой» сегодня не будет!
— Ура! — в интонациях всё равно чувствуется неуверенность. — Ура?
— Гип-гип ура! Хочу кататься на коньках!
— Павел! — возмущается супруга.
— Царь я, или не царь? — хорошее настроение захлёстывает с головой, и тянет подурачиться. — Ну, что молчим?
— Царь! — подтверждает Николай.
— Царь-батюшка, — соглашается с ним Михаил.
— Императорское Величество! — поправляет обоих Нечихаев.
— Вот! — победно смотрю на Марию Фёдоровну. — А потому самодержавной монаршей властью объявляю сегодняшнюю ночь волшебной, с исполнением заветных желаний.
— Ура! — опять кричат дети.
Глаза императрицы вспыхивают загадочными многообещающими огоньками, и спешу поправиться:
— А кое для кого всё заветное откладывается на утро!
— И утром я найду под ёлкой настоящий пистолет?
— И шпагу?
Кажется, сыновья восприняли обещание перенести часть волшебства на потом слишком буквально. Ладно не попросили чего-то несбыточного — оружие в нынешнее время для детей не игрушка, а часть жизни, причём немаловажная. Не забыть бы только спрятать подальше расписных деревянных лошадок на колёсиках… обидятся.
— Все на каток! Где мои царские коньки?
