Нет, ей виделся совсем другой город, тот польский Львов, что был городом ее детства. После таких снов она, проснувшись, всегда еще подолгу лежала в постели и вспоминала мощенные булыжником улочки, маленькие кофейни, где так вкусно пахло свежевыпеченной сдобой, фонари, желтевшие в ночи, как маячки, строгие костелы с неизменными букетиками на ограде, чумазых трубочистов со щетками, воркующих на крышах голубей, молочников, развозящих по домам молоко, девочек в белых платьицах для первого причастия, напоминающих маленьких ангелочков, обворожительных старушек в шляпках прошлого (а теперь уже позапрошлого!) столетия, старинные брамы[4] в домах, которые уже тогда, больше полувека назад, были таки-и-и-ми древними! Сколько воды утекло с тех пор… Сейчас ей уже семьдесят шесть. Старуха. Значит, никогда уже ей не пройтись по родной Шпитальной, не постоять у витрин универмага «Пани Ванда», не заглянуть в кондитерскую к веселой Марысе. Впрочем, Марыси давно уже нет на свете, да что Марыси, нет тех магазинов, тех кафе, тех улиц… Дома, конечно, стоят, что им сделается: они были там до нее, будут и после. А ей скоро, наверное, уже уходить. И Бася вздыхала и закрывала глаза. Как давно было все это — молодость, война, любовь, далекий западный город…
— Проше пани, «Фллькишер беобахтер» и «Дер Ангрифф». — Звякнули монетки, и мужская рука в черной кожаной перчатке потянулась за газетами. Перед ее киоском стоял немецкий офицер. Это ее, конечно, не удивило. Чему удивляться: идет война, в городе немцы. Удивило другое — офицер обращался к ней на польском языке. И улыбался так хорошо. Другие офицеры просто бросают рейхсмарки и чеканят: «Дойче альгемайне цайтунг» или «Франкфуртер цайтунг». По всему было видно, что офицер, кроме этой фразы — проше пани, — по-польски больше ничего не знает.
«Вот чудак, — улыбнулась она. — Специально, похоже, выучил». И это было приятно. Лица она его тогда, конечно, не рассмотрела, да и не пыталась это сделать. Не пристало юной паненке разглядывать незнакомых молодых мужчин. Да еще немцев.
Офицер пришел за газетами на следующий день, потом еще и еще. И тогда она все-таки увидела, что глаза у него карие и добрые и что улыбка мягкая-мягкая, а губы — потрескавшиеся. И что на пальце левой руки — перстень с замысловатым вензелем. Купив газеты, офицер никогда сразу не отходил, а стоял у киоска, перелистывая сначала одну, потом другую. Это не всегда было удобно: зимний ветер переворачивал газетные листы, и они с шумом трепетали своими бумажными крыльями, норовя вырваться из рук.
Но в какой-то день офицер не появился, не сказал свое «проше пани». И назавтра не пришел. И на послезавтра… Не то чтобы ее это огорчило, совсем нет. Но сказать, что она вообще не заметила его отсутствия, тоже было нельзя — это оказалось бы неправдой.
Однажды в марте, поздним вечером, перед самым закрытием киоска, она услышала в окошке знакомый голос:
— Проше пани…
Она не сразу его узнала — он был не в привычной для нее форме, а в элегантном темно-синем плаще. На голове — велюровая шляпа: такие стоят немалых денег.
— Извините, господин офицер, но ваши «Фллькишер беобахтер» и «Дер Ангрифф» уже закончились. Вы пришли сегодня слишком поздно, — эти слова были произнесены ею на прекрасном немецком языке.
— Вы говорите по-немецки? — От удивления у молодого офицера брови поползли вверх.
— И говорю, — улыбнулась девушка, — и пою.
— Наверное, у вас был хороший учитель, — офицер был явно рад возможности просто и легко пообщаться с миловидной паненкой.
— Мой папа был немцем.
— Он погиб? — осторожно спросил собеседник.
— Нет, не погиб… Сердечный приступ. Хотя кто знает, если бы не война…
— Примите мои соболезнования. Они помолчали.
— Так вы с мамой живете? — Офицер в велюровой шляпе явно не торопился уходить.
— С мамой.
— И когда закроете свой киоск, пойдете, наверное, домой, к маме?
— Разумеется.
Подошли последние покупатели, пожилая семейная пара, долго выбирали открытки с видами города. И все это время офицер не уходил, стоял рядом.
«Почему он не уходит? — стала волноваться она. — Чего ждет?»
Любители видов отыскали, наконец, то, что понравилось им обоим, и заспешили дальше.
— Разве вам не пора закрывать киоск? — спросил офицер, видя, что девушка продолжает сидеть на месте. — Скоро комендантский час. Вы ведь не собираетесь здесь ночевать?
— Да-да, сейчас наведу здесь порядок, — она принялась перекладывать с места на место свой нехитрый товар, — и пойду.
Офицер улыбнулся и сказал:
— Вы не бойтесь меня, я не злоумышленник, нападать на вас не стану, я просто хочу проводить вас домой. Можно?
Она не нашлась, что ответить, только вспыхнула до корней волос.
Во-первых, еще никто никогда не провожал паненку Барбару домой, хотя ей уже исполнилось семнадцать лет.
А во-вторых…
