— Вальтер, мой вечный враг — ты всё же смел, чертовски смел, мне стоит это признать! Но тебе никогда не уничтожить меня! Пока со мной армия, пока за мной стоят люди — я не дамся так легко, как тебе бы хотелось! — белая ладонь мягко вспорхнула над столом, незримо обхватив цепкими пальцами небольшой чёрный шар, небольшую магическую глобулу, внезапно завертевшуюся и заревевшую от нахлынувшей в неё магии. Карта ярко вспыхнула! Оказывается, не только Вальтер мог иметь при себе Великую карту Нижнего мира. — Сейчас мы всё проверим, окончательно и бесповоротно. Ты же обманул меня, дурья башка, — тонкие ухватистые пальчики Дамира игриво управляли Картой, словно играя на пианино, и Чёрный город был всё ближе.
Вот и он выплыл из-за края, внезапно дойдя до центра карты. Пальцы прекратили игру, глаза широко распахнулись, будто от невозможной радости, а сам архимаг пронзительно рассмеялся. Чёрный город представлял из себя одни руины, клубы дыма, жуткие облака пара, косые линии дождя, тучи и остатки былого величия — само собой Чёрного града больше не существовало.
— Война с Эриком Мартеном? Добро и справедливость? Честь и отвага? Жалкий обманщик! — зубы заскрипели, вцепившиеся друг в друга, а кулак с грохотом опустился на карту, заставив потоки магии весело затанцевать. — Ты хотел вынудить нас с Либертом, нас — этаких двух предателей, на мятеж! Ты мечтал сразиться с нами! Ведь ты чётко осознал ещё очень-очень давно — Чёрный город и Эрик нам далеко не враги. Мы же и правда тайно оберегали то экспериментальное место. И всё что там происходило — это и наши тайны тоже! Но ничего — я не позволю тебе сокрушить Великий План Демиурга, у тебя ничего не выйдет! А войну… Ох, войну ты получишь! И мы сотрём тебя в порошок, как давно должны были сделать! Слава Демиургу! Мы никогда не отступимся от славной идеи самого великого мага!
Карта прекратила мерцать, облачая заклинательный покой в свой тяжёлый плащ из тьмы. Магия развеилась, оставив Дамира наедине с давящей тишиной.
Небо до сих пор заволакивала беспросветная жгучая тьма. На остывших холодных улицах было не видно не зги, а грязная чавкающая земля так и норовила затянуть в свои крепкие сети, в свои холодные липкие объятья.
Шаг за шагом маг старался пересечь это заволакивающее болото, эту чернявую ловушку, однако сапоги, еле отдираемые от разбухшей земли, будто бы пытались замедлить и без того не быстрый, широкий и мерный шаг эдемского мага.
Дождь, всё ещё противный, холодный и косой, бил по несчастному лицу, словно залихватская плеть. Хоть и уменьшившийся, он всё ещё накрапывал, словно Бог никак не мог остановиться, забыть, простить…
Куски тел, изрядно прожаренные и абсолютно неузнаваемые в этакой темноте да грязище, валялись то по правую, то по левую руку от мага, и жёлтые глаза Саркиса с удивительной точностью находили их на осиротевших дорогах всё чаще и чаще. Иной раз попадались и трупы демонов, страшных чудищ с Ада, ранее бывших обыкновенными людьми из плоти и крови, с разумом и речью. То голова у обломков муравейника покажется, то чудовищная когтистая лапа, такая знакомая и неприятная… Так похожая на лапу Адама. Так похожая на лапу брата из Эдема.
— Столько людей полегло… — глаза многих отделённых от тел голов смотрели так грустно, с такой мольбой и с таким прошением о помощи, что эдемский маг тут же стыдливо отводил взор, не в силах смотреть на развороченные и выпотрошенные людские тела. Руки, ноги, утопающие в булькающей грязи; туловища, головы и ладони, умывающиеся под дождём, смирно лежащие под грохотом, грозой и хмарной тьмой. — Что я принёс с собой? Во что превратил это и без того отвратительным место? — всё ещё рассуждал Саркис, уходя с этих улиц, где поселилась сама смерть.
Город погрузился в смертное одинокое уныние. Не было людских жизней — не дышал и сам город. Он только предсмертно плакал, грустя о жизнях всех погибших, о всех тех, кто больше никогда не посмотрит, не подышит, не поживёт и не пострадает. Молния яростно сверкала в чёрном небе, чертя витиеватые гибкие узоры; порывы ветра смело проносились по руинам и обломкам, всё ещё дымящимся и горящим где-то внутри, где-то глубоко-глубоко, где последние искорки ещё продолжали жить, где они цеплялись за свои поганные жизни и никак не могли смириться со своей скорой кончиной.
Чёрный город только перед смертью стал по-настоящему тёмен, страшен и ужасен, буквально утопая в грязи, дыму, огне, буквально убивая себя и всё, что жило и процветало в его пределах.
