— Ты сама виновата в этом, Гермиона, — больше он ничего не говорит. Да и надо ли? Он назвал меня по имени, и этого более чем достаточно. Четыре крошечных слога, сорвавшихся с его губ тихим шепотом.
Сама виновата?! Да я же ничего не сделала!
Но в следующий миг все мысли разом улетучиваются из головы. Как в замедленной съемке я наблюдаю, как он наклоняется ко мне, и почва уходит у меня из-под ног, и я падаю, проваливаюсь в бездну, парю среди звезд в ночном небе и камнем срываюсь вниз к твердой поверхности земли, и все это за те доли секунды, пока его лицо приближается к моему. Я готова разбиться, разлететься на миллионы частиц и умереть…
Его губы касаются моих, и перед глазами все плывет и кружится в бешеном вихре. Исчезло всё, кроме Люциуса Малфоя, прижимающего меня к стене, и его горячих губ. Если я закрою глаза, то это будет настоящий поцелуй… а я не хочу! Но в этом есть что-то такое, чему я не могу противиться. Закрываю глаза и…
Мои губы приоткрываются.
Его тоже.
Это… так разительно отличается от поцелуев с Виктором, или Кормаком, или Роном… Боже! Я не могу так поступить с Роном!
Он хватает меня за запястья, поднимая руки вверх и прижимая их к стене над головой, и переплетает наши пальцы. Коленом раздвигает мои ноги, и я не могу сдержать короткого стона, когда поцелуй становится глубже, жестче…
Господи, помоги мне!
Внизу живота затягивается тугой узел, и я понимаю, как это все неправильно. Он ненавидит меня, а я больше всего на свете ненавижу его. Это должно было произойти с Роном, а не с Люциусом Малфоем, единственным человеком, которого я до смерти ненавижу. Почему я допускаю это? Почему не пинаюсь и не кричу, и не чувствую омерзения? Мне должно быть противно!
Но хуже всего то, что мне вовсе не противно.
Краска стыда приливает к щекам, когда он принимается раздевать меня. Он отпускает мои руки, чтобы облегчить себе задачу, и прерывает поцелуй, медленно стягивая платье с плеч, попутно помогая мне высвободить руки из рукавов. Ткань сбирается на талии, и теперь моя грудь полностью открыта его взгляду. Со стыда краснею до корней волос и тянусь прикрыться, но он перехватывает мои руки и прижимает их к стене по обе стороны от моей головы. Мне остается только наблюдать, как его бездонные серые глаза пожирают меня, лишая последних остатков гордости.
Его дыхание учащается, и, когда он вновь поднимает на меня взгляд, его глаза широко распахнуты, а зрачки расширены.
— Вы не можете, — еле слышно шепчу я.
— Не могу, — выдыхает он и обнимает меня за талию, притягивая к себе и вновь целуя. Грубо, жестко, глубоко, прижимаясь ко мне всем телом. Боже, я не могу. Я не готова…
Он чуть отстраняется, делая шаг назад, и ноги перестают держать меня. Медленно съезжаю вниз по стене, но он подхватывает меня на руки и несет к… Господи! Несет к…
Он бережно кладет меня на кровать. Я вижу только его лицо, наполовину скрытое в тени. Он склоняется надо мной, блуждая по телу взглядом. Словно странник в пустыне, набредший на оазис, пьет и никак не может утолить жажду, так и Люциус, — смотрит и не может поверить, что это не сон.
Он проводит рукой от талии вверх, к груди, накрывая ее ладонью и задевая большим пальцем сосок.
— Пожалуйста… — с мольбой в голосе шепчу я.
Он наклоняется ближе.
— Чего ты хочешь?
Чего я хочу? Господи Иисусе, я понятия не имею, чего хочу. И никогда не знала. Хочу, чтобы он умер. Хочу, чтобы он страдал. Хочу, чтобы он спас меня. Хочу, чтобы обнял и не отпускал никогда.
Он поглаживает сосок, внимательно глядя на меня.
— Отвечай, — шепчет он.
— Я хочу, чтобы вы прекратили, — в отчаянии выдыхаю я, изо всех сил пытаясь не обращать внимание на сладкую дрожь внизу живота.
Я думала, он рассмеется, но он даже не улыбается.
— Если бы ты по-настоящему хотела этого, — он наклоняется еще ниже, — ты бы сказала об этом в самом начале, — и он снова целует меня.
И… Боже мой, спаси и сохрани! Я отвечаю ему…
Я должна остановиться сейчас, иначе потом дороги назад уже не будет.
А разве уже не поздно?
Судорожно сглатываю, по крупицам собирая остатки смелости.
— Я никогда… то есть…
Но он знает. Больной ублюдок, он знает.
Он оставляет мой лепет без ответа, ухмыляясь одними губами, взгляд становится еще глубже и темнее. Он берется за платье и снимает его с меня. Теперь я полностью обнажена перед ним, и под его взглядом смущенно краснею.
Но он быстро избавляется от своей одежды и… все меняется. Такое чувство, словно мы в какой-то степени на равных.
Нет, я все еще не могу допустить этого.
Пытаюсь повернуться на бок, но он останавливает меня, крепко ухватив за талию, и удерживает на месте. Страх парализует меня.
— Пожалуйста, — всхлипываю я, — пожалуйста, отпустите!
Он смотрит на меня, и я тону в его глазах.
— Нет, — шепчет он и вновь накрывает ладонью мою грудь. — Теперь, когда я получил тебя, я ни за что не отпущу…
И снова он целует меня, лаская грудь. Я протестующе мычу, и Люциус, низко зарычав, целует меня крепче, превращая поцелуй в дикий, почти животный. Он кусает меня за губу, и я чувствую кровь во рту. Свою грязную кровь. И он слизывает ее.
