Глядя на плачущего Рона, у меня сердце кровью обливается. Пытаюсь вырваться, но Люциус крепко держит меня.
— Слушай, — шепчет он мне на ухо, — ты ничем ему не поможешь. Они оглушат тебя прежде, чем ты подойдешь к нему.
— Прошу вас, вы же не серьезно, — шепчет Рон.
Беллатрикс злобно ухмыляется.
— Ох, дорогой, у тебя проблемы? — Она и Эйвери помогают ему сесть и снимают с него рубашку, а затем снова кладут на пол. Эйвери держит его, а Беллатрикс дрожащими от возбуждения руками берется за ремень его брюк. — Может, тебе помочь?
Вырываюсь из рук Люциуса.
— Пожалуйста, остановите это, вы не можете допустить…
Люциус закрывает мне рот ладонью, сильнее стискивая мою талию.
— Просто жди, — шепчет он. — Жди.
Ждать? О чем он, черт возьми? Ждать чего?
Зачем он так хотел, чтобы я увидела это?
Рон начинает всхлипывать, когда Беллатрикс расстегивает ремень.
— Пожалуйста, я не могу, — рыдая выдавливает он. — Послушайте. Умоляю вас, пожалуйста…
Эйвери перестает держать Рона, Беллатрикс медленно убирает руки от застежки на его брюках.
— Что ты сказал? — Спрашивает Эйвери.
— Я сказал, что умоляю вас, пожалуйста, не заставляйте меня…
— Нууу, — насмешливо тянет Эйвери, — если ты умоляешь, то это уже другой разговор. Я всегда говорил, что почтительное и уважительное отношение к взрослым — добродетельная черта.
Эйвери и Беллатрикс смеются, поднимаясь на ноги. Рон смотрит на них, не смея надеяться.
— На этот раз мы отпустим вас, Уизли, — произносит Эйвери. — Но, если твои родители вновь вздумают играть с нами, пощады не ждите.
От облегчения боюсь даже вздохнуть. Слава Богу. Слава Богу!
Объятья Люциуса ослабевают.
Эйвери подходит к Джинни, чье лицо залито слезами.
Он направляет на нее палочку, и рана начинает светится золотистым светом, затягиваясь на глазах, но кровь на полу остается…
Он склоняется к ней и, удерживая ее запястья, произносит:
— Фините Инкантатем!
Она тихонько шевелится на полу. Все еще держа ее руки, он помогает ей сесть. Она бледна и измучена, но ее глаза полыхают яростью.
Он касается палочкой ее виска, вытягивая полупрозрачную серебристую нить воспоминаний. Взгляд Джинни слегка расфокусирован.
Люциус окончательно выпускает меня из своих рук. Смотрю на него, но он не отрывает взгляда от Эйвери, глядя на того, нахмурившись.
Перевожу взгляд на Эйвери, который помещает воспоминания в маленький прозрачный сосуд. Джинни тоже смотрит, как ее мысли вьются за прозрачным стеклом, ее глаза абсолютно пусты.
Возможно, она не такая уж и сильная, как я думала.
Эйвери бесстрастно смотрит на нее.
— Мы вернем тебя домой. Ты нам больше не нужна. Когда увидишь родителей, отдай им это, — произносит он, протягивая ей сосуд, — и убедись, что они увидят всё, поняла?
Она поднимает на него мутный взгляд и, кивнув, зажимает флакончик в кулаке, ее нижняя губа подрагивает, словно она пытается сдержать рыдания.
Эйвери отходит от нее, нацеливая палочку ей в грудь.
— И скажи своим родителям-глупцам, чтобы в следующий раз и не пытались бросать вызов Пожирателям Смерти, если они хотят, чтобы их дети остались живы…
Он делает взмах палочкой.
— Ступефай!
Как только красный луч достигает цели, Джинни падает на пол.
Рон захлебывается рыданиями, падая на колени рядом с потерявшей сознание сестрой, и крепко сжимает ее в объятьях.
Мне трудно дышать, слезы застилают глаза.
Рука Люциуса едва касается моей, внизу, так, чтобы никто не видел, но я чувствую тепло, исходящее от нее. Живое тепло. Оставшееся никем не замеченным.
Нервы на пределе, в ушах — рокот, гул.
Блаженной тишины лишилась я навек.
В искусном па в мою судьбу шагнул
Жестокий, но столь дорогой мне, человек.
Энн Секстон, Поцелуй (очень вольный перевод — kama155)
Мы аппарируем. Люциус крепко держит меня за руку, а я едва могу дышать от пережитого только что кошмара.
Ноги моей больше не будет в этом ужасном подземелье!
Я ожидала, что мы аппарируем ко мне в комнату, но нет, эта — другая, в ней я была всего лишь однажды.
Вырвав ладонь из цепких пальцев Люциуса, поворачиваюсь к нему, кипя от ярости.
— Зачем вы привели меня сюда? — Голос звенит, как натянутая струна, и слегка дрожит. — Почему я не могу вернуться в свою комнату?
На его лице не дрогнул ни один мускул. С чего бы? Ему чужды человечность и сострадание. Он жестокий и бесчеловечный мерзавец. А как же иначе? Он с таким непроницаемым лицом наблюдал за тем, что происходило внизу… Ни тени вины или сочувствия.
Он подходит к столу и наполняет два бокала.
— Думаю, тебе не помешало бы выпить, — бормочет он. — Мне вот точно это необходимо.
Заклинанием он отправляет наполненный янтарной жидкостью бокал ко мне, тот плывет по воздуху, и я инстинктивно ловлю его.
Люциус даже не хочет лишний раз подходить ко мне.
Вцепляюсь в хрусталь дрожащими пальцами, в то время как Люциус залпом опорожняет свой и с грохотом ставит его на стол.
