Я к тому, что… Эйвери просто прислали на замену Долохову, ведь так? И даже если он что-то подозревает, это не его дело. Возможно, он просто… оставит все, как есть.
Что за мысли? Да не знает он ничего! Кроме подозрений у него ничего на нас нет.
Нужно взять себя в руки.
Наконец лестница заканчивается, и мы подходим к небольшой двери — почти такой же, как дверь в мою комнату.
Взмахом палочки Эйвери открывает ее, и мы входим внутрь. Я сразу узнаю комнату: это спальня Рона.
Он утешал меня, когда я была здесь в последний раз. Мои родители только что погибли, и мне казалось, что мир рухнул. Пришла моя очередь позаботиться о Роне. И — Бог свидетель — сейчас я нужна ему, как никогда.
Он сидит на полу, прислонившись спиной к стене, и даже не смотрит в нашу сторону, а лишь сильнее прижимает колени к груди, пристально глядя в пол.
— У тебя посетитель, Уизли, — бросает Эйвери, и в его голосе звучат приказные нотки.
Рон по-прежнему не отрывает глаз от пола.
Эйвери поворачивается ко мне, глядя на меня пустым взглядом.
— Оставляю это вам, мисс Грэйнджер, — шепотом произносит он, проходя мимо меня. Я молчу, пока в двери позади меня не щелкает замок.
— Рон? — тихо зову его.
Он не шевелится, мертвый взгляд устремлен в пол.
Медленно подхожу к нему и опускаюсь на колени рядом с ним. Нужно быть мягкой.
— Рон, — небольшая пауза, — ты… ты в порядке?
— А что, похоже? — он не поднимает на меня глаз, и в его голосе нет ни капли злости.
— Нет. Прости, — поспешно шепчу я.
Тишина давит на нас, пока я пытаюсь придумать, что сказать. Действительно, что? Как мне утешить его после всего, что с ним сделали Эйвери и Беллатрикс?
Рон первым нарушает тишину.
— Они хотели, чтобы я трахнул свою сестру, — бормочет он.
Несмело дотрагиваюсь до него, и он вздрагивает, когда я кладу руку ему на плечо. Он должен знать, что ему нечего стыдиться, что случившееся — не его вина.
— Все хорошо, — тихо начинаю я. — Ничего не случилось. Джинни жива, и они остановились прежде, чем все зашло слишком далеко.
Он поднимает голову, глядя на меня: в его глазах — глубокая темная бездна.
— А если бы они настояли на своем? — шепчет он. — Что если бы они не ограничились запугиванием, а решили пойти до конца, отказавшись вылечить Джинни, пока я не трахну ее?
Что сказать? Слова вертятся на языке, но… какой от них прок? Он, должно быть, много раз прокручивал в уме этот кошмар.
Сможет ли он когда-нибудь вновь посмотреть Джинни в глаза?
Ненавижу Беллатрикс и Эйвери. Они разрушили теплые отношения брата и сестры. У них столько общего — квиддич, посиделки у камина в гостиной, все эти подшучивания друг над другом, — бесценные воспоминания отныне втоптаны в грязь.
Осторожно беру его за руку: ладонь ледяная, как у мертвеца.
— Я не смог бы сделать это, Гермиона, — внезапно очень тихо произносит он. — Даже если бы это означало, что Джинни умрет, я просто не смог бы, — пару мгновений он переводит дух. — Как бы я сделал это? Она же моя сестра, я не смог бы… не смог.
Он глубоко вздыхает, и у него на глазах выступают слезы.
— Но разве я смог бы обречь ее на смерть? — его голос срывается. — Предпочел бы, чтобы она умерла, но не подступился бы к ней? И что за брат тогда из меня получается? Джинни бы умерла, потому что у меня кишка тонка спасти ее…
Лихорадочная речь обрывается, слезы душат его, не давая продолжить. Ни секунды не колеблясь, порывисто обнимаю его, и он не выдерживает, позволяя мне крепко держать его, пока он выплакивает свои боль и ужас.
Спустя пару минут отстраняюсь и беру его лицо в свои ладони, глядя ему прямо в глаза.
— Послушай, — строго начинаю я. — Ты ни в чем не виноват. Эти люди — больные на всю голову отморозки. И только они в ответе за все, что сотворили с вами. Ты любишь Джинни и никогда не причинил бы ей вреда. Я уверена, она предпочла бы смерть, чем то, чего хотели они.
Слезы начинают высыхать на его щеках.
Наконец он кивает и потихоньку успокаивается.
— Я бы не смог, Гермиона, — повторяет он, и я сжимаю его в объятиях.
— Я знаю, — я сама вот-вот расплачусь. — Я знаю, это нормально. Никто не смог бы.
Он вновь начинает плакать, и я прижимаю его голову к своему плечу. Как же помочь ему?
— Не мучай себя, — тихонько раскачиваюсь взад-вперед, словно баюкая, его плечи вздрагивают от рыданий.
Его слезы пропитали насквозь мое платье, и у меня разрывается сердце. Его боль стала моей. За какие грехи он вынужден проходить через этот кошмар? Он не заслужил этого.
Клянусь, если когда-нибудь мне выпадет такой шанс, я отомщу Беллатрикс и Эйвери за все, что они сделали с Роном. Я заставлю их страдать, и они пожалеют, что родились. Клянусь, они на собственной шкуре испытают ту же боль, что и мой лучший друг.
В конце концов, Рон постепенно успокаивается и теперь только изредка шмыгает носом.
— Прости, Гермиона, — охрипшим голосом произносит он.
Отстраняюсь от него.
— За что? — недоуменно смотрю на него.
Он глубоко вздыхает.
— За что, что плакал тут, как ребенок, — на его щеках вспыхивает румянец. — Мои беды не идут ни в какое сравнение с твоими.
