— Я не хочу продолжать этот разговор, — он начинает злиться. — Если у тебя осталась хоть капля гордости, ты сейчас же пойдешь и ляжешь спать. Возможно, завтра ты сможешь увидеться со своим мужем. Я более чем уверен, что Рудольфус очень соскучился по своей драгоценной женушке.
Она вот-вот лопнет от злости.
— Не упоминай при мне этого неблагодарного! — шипит она. — Он мне не ровня. Я вышла замуж по тем же причинам, что и ты — женился, — выгода и социальное положение, — ничего более!
Она хватает его за отвороты мантии.
— Как ты не понимаешь, Люциус? Мы же одного поля ягоды. Ты и я. Нами управляет наша гордость, и мы оба в розыске. Мы занимаем высокое положение в кругу Темного Лорда, потому что ни тебя, ни меня никогда не мучили угрызения совести, в отличие от других…
Он убирает ее руки от себя, на лице застыло ожесточенное выражение.
— О, пожалуйста, не ставь нас на одну ступень. Между нами — пропасть.
Когда-то — давным-давно — он сказал мне почти то же самое. Между нами столько различий, грязнокровка…
— Знаешь, как меня называет грязнокровка? — кажется, он решил развлечься.
И я перестаю дышать на то время, пока он тянет эффектную паузу.
— Она считает меня чудовищем, олицетворением всего зла на земле. И как знать — может, она и права, — тихо произносит он. — Возможно, твердость характера и отсутствие сомнений и колебаний присущи лишь отпетым негодяям.
— Мы не такие, Люциус, — Беллатрикс надменно задирает голову вверх, глядя ему в глаза.
— А если так, Белла? — вкрадчиво перебивает ее Люциус. — Может быть, мы действительно — зло. Я могу признать это, потому что я в здравом уме, чего не могу сказать о тебе. Я сознательно ступил на этот путь, ты же… действовала импульсивно.
Но… разве сознательное решение не хуже? У нее, по крайней мере, есть оправдание своим поступкам.
Она становится белее мела и, скривившись, гневно бросает:
— У тебя каменное сердце.
Он усмехается, качая головой.
— Ты никогда не думала, что мы были лишь наказанием друг для друга? Но я больше не намерен терпеть это.
Она скалится.
— Боже, — шепчет она, — да что эта грязнокровка — приверженка высоких гриффиндорских идеалов — может иметь общего с бессердечным монстром вроде тебя?
Он глубоко вздыхает. Сердце бешено стучит, причиняя невыносимую боль, потому что не думаю, что даже я знаю ответ на этот вопрос.
— Я больше не буду повторять: она — лишь моя пленница.
Истерический смех эхом разносится по коридору.
— Продолжай убеждать себя, если это очистит твою совесть, — задыхаясь, произносит она. — Я могу и подождать. Месяцем больше, месяцем меньше… какая разница!
— Ради Бога, о чем ты? — раздраженно спрашивает Люциус.
Ее улыбка не сулит ничего хорошего.
— Девчонка умрет, Люциус. — Определенно эта мысль доставляет ей неземное удовольствие. — Она слишком много знает, чтобы уйти отсюда живой. Ты же знаешь: когда Поттер сдохнет, она составит ему компанию. И ты должен будешь лично устранить ее. Так что я подожду. И когда она умрет от твоей руки, я буду знать: было лишь вопросом времени то, что ты вернешься ко мне…
Он наотмашь бьет ее по лицу, и она падает на пол, вскрикивая от боли.
Но ее слова все еще звучат в моей голове. Люциус… Люциус должен будет убить меня. Он станет моим палачом, он должен будет сделать это…
Вполне закономерный финал, не так ли?
Ужас и ненависть смешались в глазах Люциуса, и его ужас — отражение того, что чувствую я.
— Даже если бы я спал с грязнокровкой, — от его яростного шипения у меня волосы дыбом встают, — ничто, в том числе и ее смерть, не заставило бы меня вернуться к такой злобной старой гарпии, как ты.
Ее лицо искажает гнев, но прежде чем она успевает ответить, он хватает ее за волосы и отталкивает подальше от себя.
— Пошла вон, — зло бросает он.
Если бы взглядом можно было убивать, Люциус был бы уже хладным трупом.
Я едва дышу от страха, но она, кажется, не собирается продолжать ссору. Поднявшись на ноги, она смотрит прямо на него, в ее глазах полыхает ненависть.
— Предатель крови, — сквозь зубы выплевывает она, а затем, развернувшись, уходит и громко хлопает дверью в конце коридора.
Какое-то время он смотрит в пустоту перед собой. Догадываюсь, что он обдумывает ее слова. Должно быть, они ранили его в самое сердце. Боль, которую причиняют эти слова, не может сравниться ни с чем. Предатель крови, предатель крови, предатель крови…
Он много раз говорил мне, что быть предателем крови — это все равно что быть грязнокровкой, если вообще не хуже. Ведь грязнокровки не могут выбирать себе статус.
А вот предатели крови…
Может, он вернет меня в мою комнату. И даже ударит при этом.
И покончит с этим безумием навсегда. Здесь и сейчас.
Он оборачивается, и я вздрагиваю от страха, не зная, что он собирается сделать, но он лишь открывает дверь в свою комнату.
— Тебе лучше войти, — он говорит так тихо, что я с трудом разбираю слова.
Поспешно переступаю порог, задевая его руку мантией, чтобы дать понять: я вошла.
Он запирает дверь, и мы остаемся наедине.
Пару секунд он смотрит на дверь, нахмурившись.
— Дай мне увидеть тебя, — произносит он, все еще стоя спиной ко мне.
