— Ну как дела, друзья? Все-таки отвоевали? — спрашивает агроном Василь Петрович, увидев на винограднике меня, Сергийко, Георгице, Ленуцу и малышку Ганю, которая перешла уже во второй класс.
Это тот самый агроном, который прогнал меня с виноградника, когда я приходил туда один.
— Отвоевали, дядя Василь! — усмехается Сергийко.
— Читали мы ваше письмо, советовались с колхозниками. Они говорят: «Отдайте ребятам участок у трех сосен — пусть будут виноградарями!» Телят можно пасти в другом месте.
— А мы посадим виноград аж до самого Днестра, — смотрю я на Сергийко.
— Ну конечно, посадим, — по-хозяйски оглядывая заросший травою холм, отвечает яблунивский пионер. — И Василь Петрович нам поможет.
Агроном вырывает бурьян возле молодого ростка и строго говорит:
— Надо еще раз прополоть, разрыхлить землю, чтоб корни дышали.
— Сделаем все, как положено, — обещает Георгице.
Василь Петрович кивает нам на прощанье и направляется к соснам. Оттуда какое-то время наблюдает, как мы работаем, и идет на поле.
— Такая вот алгебра! — вспоминаю я отцовские слова.
— Какая? — переспрашивает Сергийко.
— Так мой отец говорит, когда заканчивает какое-нибудь дело.
— Мы же еще не закончили.
— Теперь уже все вместе, ведь начались каникулы…
— А как вы будете отдыхать летом? — спрашивает нас Сергийко.
— Я после лагеря на неделю поеду с мамой в Одессу, — признается Георгице.
— А ты, Ленуца?
— Дома.
Я думаю о дедушкиной отаре, но Сергийко почему-то не обращается ко мне. Он говорит о своем:
— Наши пионеры решили поехать на двухнедельную экскурсию в Ленинград. Присоединяйтесь к нам! Согласны?
— Согласен. — Я смотрю на Сергийка и решаю, что буду пасти овец, когда вернусь.
— Надо посоветоваться дома… — нерешительно говорит Георгице.
— Я очень хочу в Ленинград… Это огромный и очень красивый город, — глядя вдаль, произносит Ленуца.
Я смотрю на Георгице и понимаю, что он тоже поедет с нами.
— А осенью возьмем в колхозе трактора… — мечтательно говорит Сергийко. — Я уже научился водить и ремонтировать. От оврага до села, от Днестра до трех сосен мы посадим ранней весной виноградник наших двух дружин. И все из-за тебя, Дануц!
— Почему из-за меня?
— Ты же начал, — обнимает меня Сергийко.
— Что начал?
— Тонуть…
Мне неловко и я не знаю, что ему ответить. Вспоминаю паренька, которого я впервые увидел на яблунивском берегу и спрашиваю:
— А какую книжку ты тогда читал?
— «Как закалялась сталь».
Я смотрю на Днестр, на дедушкину колыбу и мне слышится, как стучат по рельсам колеса скорого поезда, который идет из Кишинева в Ленинград.
Был вечер. Обыкновенный вечер с первым, очень ранним и очень пушистым снегом. Фонари на проводах над мостовой качались от ветра, а вместе с ними качались и тени на земле, и густая кружевная, похожая на театральный занавес завеса снега. Вверху она была светло-прозрачная, а понизу, ближе к тротуарам, — зеленая и синяя от неонового холодного — холоднее снега — света реклам.
Впрочем, трем мальчуганам, вышедшим из магазина, было все равно, какого цвета снег. У одного оттопыривался карман, он любовно похлопал по нему и причмокнул:
— Вот это повезло! Я же говорил — Надя даст бутылочку. Меня отец всегда к Наде посылает, когда захочется горло промочить.
Один из спутников «бывалого» парнишки громко хохотал, расталкивая прохожих, а другой — высокий, в меховой шапке — держался стороной, словно хотел показать, что не имеет с теми двумя ничего общего.
Наконец они свернули в какую-то полутемную подворотню и прошли во двор. Там из кармана были вынуты: бутылка, селедка и булка.
Мальчик в меховой шапке отказался пить:
— Нет-нет, я не хочу.
— Боишься — от мамы попадет? Или, может, не та компания? — насмешливо спросил один.
— Что ты! Понимаешь, я…
— Тихо! — вдруг шикнул третий. — Кто-то идет!
Двое бросились бежать: двор был проходной, они, должно быть, знали об этом.
Третий, высокий, споткнулся о ящик…
В детской комнате милиции записали фамилию задержанного, его адрес, номер школы. Ученического билета у мальчика с собой не было.
Немолодая женщина устало щурилась, словно долго перед этим смотрела на яркий свет:
— И что же, было очень весело? Вот так, как бездомные котята, в чужом дворе, возле помойки, — очень весело? И компания чудесная, такие воспитанные джентльмены, а? Сами сбежали, а тебя бросили… Ничего не скажешь, верные друзья.
Мальчик молчал. Он нервно мял шапку и не смотрел на женщину.
— А знаешь, это даже хорошо, что они сбежали: узнаешь цену таким товарищам… Что? Ты даже не знаешь, как их зовут? Ну ладно, иди. Иди, иди…
Мальчуган перевел дыхание, точно собрался что-то сказать, однако не сказал ничего, только постоял еще мгновение и вышел, не прощаясь.
Все еще мело, улица посвежела от хрустящей чистой пороши. Хмуро поглядывая под ноги, мальчик брел медленно и, верно, не замечал снега, потому что шапку он так и не надел.
